Под утро нашли одного скамара и повесили, только это другой скамар был.

    Как рассвело, дядя Агигульф с гуслями в дорогу отправился. Все благодарили дядю Агигульфа за праздник и за избавление бурга от татя злого.

    Так закончил свой рассказ дядя Агигульф.

    И сказал дядя Агигульф, что отца своего Рагнариса почтить желает той музыкой, которой и вождь военный внимал.

    С тем гусли себе на колени возложил и за струны дергать начал, распевая во все горло. Пел он о подвигах дедушки, который Арбра-вутью зарубил в честном бою. Как сражались нагие дедушка наш Рагнарис и вутья Арбр. Перечислять достоинства героев начал, сравнивая их: у вутьи руки длиннее, зато у дедушки плечи шире…

    И все скальдическим языком изображать пытался, так что и половины мы не поняли, как вдруг дедушка взревел, что, перво-наперво, клевету на него дядя Агигульф возвел. Что вовсе «закрома потомства, семенем крепким отягощенные» не свисали у него ниже колен. Ни у него, ни у Арбра.

    И «меч отваги» вовсе не на врага наставлен был, ибо не до этого было. Ни ему, ни Арбру.

    А во-вторых, чтоб срамных песен при девках более не голосил!

    Дядя Агигульф обиженно замолчал, но вдруг с новой силой по струнам ударил и стал кричать про то, как «льется-хлещет кровь врагов, пролить ее всегда готов».

    Тут у всех дела какие-то на дворе нашлись. У одной только Ильдихо не нашлись, за что она на дядю Агигульфа злобу затаила.

    Дедушка Рагнарис недолго крик этот терпел. Сказал, что и раньше жили без гуслей и впредь, надо полагать, проживем. И без гуслей-то благочиние погибло навек, а с гуслями и вовсе скамарам уподобимся. Еще и хродомеровы придут поглядеть, как у Рагнариса на дворе непотребства чинятся.

    А дяде Агигульфу скальдом не быть, по всему видать. И разумом скуден, и рожей не вышел. С такой рожей только по герульским курятникам шастать, «закрома потомства» куриные воровать.

    Да и Теодобад хорош, по рассказу видно. Аларих-то по сравнению с отцом своим, Ариарихом, втрое как мудростью был умален; а Теодобад, похоже, как на Афару-Солевара сходил, так последние остатки ума порастряс. И воинство вождю под стать.

    Спросил презрительно, как у этого дружинника Гибамунда отца звать. Дядя Агигульф ответил: тоже Гибамунд. Дедушка аж плюнул и сказал, что Гибамунд от Гибамунда недалеко ушел.

    Его, дядю Агигульфа, за делом в бург посылаешь, а он чуть что - с дружиной бражничать. Спасибо хоть серпы привез. Мешок ячменя на непотребную потеху пустил. Дядя Агигульф возразил, что сам Теодобад мешком этим не побрезговал.

    Дедушка Рагнарис закричал:

    -  Это тебе он «сам Теодобад», а мне он сопляк паршивый, не лучше тебя! Будь там хоть сам Вотан с Доннаром, разницы никакой - мешка-то ячменя уже не вернешь! Не для того день-деньской о хозяйстве радею, чтобы сын в скомороха обратился.

    Добавил, что ежели дядя Агигульф окончательно решил оскамариться, то дедушка Рагнарис ему это вмиг устроит. Бороду вот обкорнает, пинка под зад даст - и готов скамар. Дело недолгое. И зарычал страшно, чтоб Ильдихо ножницы несла.

    Дядя Агигульф дожидаться не стал. Гусли под мышку - и деру.

    Дядя Агигульф не видел, а я видел, как дедушка Рагнарис ему вслед глядел, за бока держался и хохотал, а после прибавил: «Весь в меня».

    А я еще и раньше понял, что дедушка Рагнарис дядю Агигульфа ни за что не выгонит. Это он пугал дядю Агигульфа.

    Я побежал дядю Агигульфа догонять и нагнал его уже у самого дома валамирова.