«Он говорит мало, но он очень услужив», — подумал я.

И я послал ему прямо в лицо огромный клуб дыма.

Эта шутка пришлась ему необычайно по вкусу. Он немедленно выразил свое удовольстие, надавав мне с дюжину добрых шлепков.

Основательно намяв мне бока, негр взял с зеркального столика одну из маленьких баночек и начал смазывать мое тело какою-то розовой пастой. Чувство усталости моментально улетучилось из моих помолодевших мускулов.

Прозвучал удар молотка по медному колоколу. Мой массажист исчез. В комнату вошла старая низкорослая негритянка, одетая в необыкновенно пестрый наряд. Она была болтлива, как сорока, хотя сначала я не понимал ни звука из ни того бесконечного потока слов, который летел с ее языка, в то время как она, завладев моими руками, а потом ногами, принялась полировать мои ногти, сопровождая эту операцию привычными гримасами.

Новый удар колокола. Старуха уступила место другому негру, весьма важного вида, одетому во все белое, с ермолкой из вязаной шерсти на продолговатом черепе. То был парикмахер, работавший с необычайной легкостью и поразительной ловкостью. Он быстро срезал мне волосы, соорудив из того, что осталось, весьма приличную прическу. Затем, даже не осведомившись о том, носил ли я бороду или обходился без оной, он дочиста меня обрил.

Я с удовольствием взглянул на свое гладкое, словно возрожденное лицо.

«Антинея любит, должно быть, американский тип,подумал я. — Какое оскорбление для памяти ее достойного деда Нептуна!» В эту минуту снова вошел веселый негр и положил на диван довольно увесистый узел. Цырюльник исчез. Я с удивлением смотрел, как из свертка, который осторожно разворачивал мой новый камердинер, постепенно появлялся полный костюм из белой фланели, в точности походивший на те, которые носят в Африке, в летнее время, французские офицеры.

Просторные и мягкие брюки казались сшитыми словно по мерке. Куртка сидела на мне безукоризненно и даже была украшена (эта подробность заставила меня ахнуть от изумления) двумя присвоенными моему чину подвижными золотыми нашивками, которые держались на рукавах при помощи петличных шнурков. В качестве обуви я получил пару высоких туфель из красного сафьяна с золотыми суташами, а белье, все из шелка казалось присланным прямо с улицы Мира, в Париже.

— Завтрак был чудесный, — пробормотал я, оглядывая себя с довольным видом в зеркало, — помещение вполне благоустроенное… посмотрим остальное…

Я не смог подавить легкую дрожь, припомнив вдруг статуи красного мраморного зала.

В эту минуту стенные часы пробили половину пятого.

В дверь тихо постучали. На пороге комнаты появился высокий белый туарег, уже служивший мне проводником.

Я снова последовал за ним.

Опять потянулись, один за другим, длинные коридоры.

Я все еще был взволнован, но соприкосновение с водой вернуло мне некоторое самообладание. Кроме того, — хотя я не хотел себе в этом сознаваться, — я чувствовал, как во мне быстро нарастало безграничное любопытство. В эту минуту, если бы мне вдруг предложили отвезти меня обратно на дорогу белой равнины, у Ших-Салы, я, наверное, ответил бы отказом. Я почти не сомневаюсь в этом.

Я пытался пристыдить себя за это любопытство. И подумал о Майфе.

«Он тоже шел по этому коридору. А теперь он — там, в красном мраморном зале».

Но я не успел углубиться в это воспоминание. Совершенно неожиданно, словно на меня налетел болид, что-то сильно меня толкнуло и опрокинуло на землю. В проходе было темно. Я ничего не видел. До меня донесся лишь чей-то насмешливый вой.

Белый туарег отскочил в сторону, плотно прижавшись спиной к стене.

— Ну, вот, — пробормотал я, поднимаясь на ноги.Опять начинается чертовщина!

Мы продолжали наш путь.