Гетман Житомирский был вдребезги пьян. Мне стоило неимоверных усилий понять конец его рассказа, тем более, что он ежеминутно приплетал к нему куплеты из лучших произведений Оффенбаха.

В лесу однажды юноша гулял, Прекрасный, свежий, как весна.

В руке своей он яблоко держал…

Картина эта вам ясна?..

— Знаете ли вы, кто был неприятнее всех поражен седанским несчастьем?

— продолжал Гетман. — Я… 5 сентября мне надо было заплатить сто тысяч франков, а у меня не было ни сантима… Я взял шляпу и свое мужество и отправился в Тюильри. Императора там уже больше не было… честное слово, не было… Но была императрица, такая добрая, такая милая. Я нашел ее в полном одиночестве: люди — увы! — быстро удирают, когда меняются обстоятельства… С ней был один сенатор, господин Мериме, единственный литератор, с которым я был знаком, и в то же время единственный светский человек.

— Государыня, — говорил он ей, — надо отказаться от всякой надежды. Тьер, которого я только что встретил на Королевском мосту, не желает даже разговаривать.

— Государыня. — сказал я, в свою очередь, — вы всегда будете знать, где находятся ваши истинные друзья.

И поцеловал ee руку.

Эвоэ! Что за уловки У богинь, когда плутовки Обольщают, обольщают Молодых людей…

Я вериулся на свою квартиру на Лилльской улице.

Дорогою я повстречал толпу бунтарей, направлявшуюся из Законодательного Корпуса в муниципалитет. Я быстро принял решение.

— Дайте мне мои пистолеты, — сказал я своей жене.

— Что случилось? — спросила она с испугом.

— Все пропало! Остается только спасти честь. Я хочу погибнуть на баррикадах.

— Ах, Казимир! — зарыдала она, падая в мои объятия. — Я вас не знала! Простите меня!

— Я прощаю вас, Аврелия, — ответил я с волнением и достоинством. — Я сам виноват перед вами.

Я быстро прекратил эту грустную сцену. Было шесть часов. На улице Бак я кликнул притаившийся за углом фиакр.

— Ты получишь двадцать франков на чай, — сказал я кучеру, — если доставишь меня на Лионский вокзал к марсельскому поезду, который отходит в шесть часов тридцать семь.

Дальше гетман Житомирский говорить уже не мог. Он свалился на подушки и громко захрапел.

Шатаясь, я подошел к балкону.

Бледно-желтое солнце медленно подымалось из-за яркосиних гор.

В один из таких вечеров караван привез нам из Франции почту. Но письма, принесенные нам Шатленом, лежали нераспечатанными на маленьком столе. Свет фотофора, сиявшего, как бледная луна, среди необозримой путыни, позволял различать почерки адресов… Надо было видеть торжествующую улыбку Сент-Ави, когда я, отодвинув от себя рукой всю полученную корреспонденцию, сказал ему дрожавшим от нетерпения голосом: — Продолжай!

Он не заставил себя просить.

— Нет слов, чтобы описать тебе то лихорадочное волнение, которое не покидало меня с того момента, когда гетман Житомирский поведал мне свою биографию, и до той минуты, когда я снова очутился перед Антинеей. И самым странным в этом возбужденном состоянии было отсутствие в нем, в качестве побудительной причины, мысли о том, что, ведь, в сущности, я был приговорен к смерти. Напротив, мое волнение зависело исключительно от страстного ожидания события, которое означало бы мою гибель, — от приглашения Антинеи. Но она совсем не торопилась увидеть меня cпять. И именно это обстоятельство поддерживало болезненное раздражение моих нервов.

Были ли у меня, за эти долгие часы ожидания, минуты просветления? Не думаю.