— Достаточно рад познакомиться с вами (сеньор, сеньорита, профессор, сержант).

— Нисколько не рад познакомиться с вами.

— Сегодня я не так рад познакомиться с вами, как был рад два месяца назад в доме моего друга Мельдрано, знакомясь с профессором Каминосом (епископом Барбахелатой, жокеем Легисамо).

— Вы, сеньор, для меня ноль без палочки. Извините, я не хотел вас оскорбить.

— Почему бы вам не доставить мне удовольствие и не убраться к черту?

— Я бы вам солгал, сказав, что очень рад с вами познакомиться. Также было бы преувеличением сказать, что нисколько не рад. В действительности, уважаемый сеньор (пока я оставляю слово «уважаемый», чтобы не усложнять дело), вы мне кажетесь чем-то вроде диеты для больных — всяких там пюре и супчиков с ниточками вермишели.

А вот и другие формулы для переработки: «Мое самое глубокое соболезнование». Варианты серьезные:

— Мое определенно глубокое соболезнование (говорит сеньорита Саган).

— Примите в известном смысле соболезнование.

— Чуточку соболезнования, кабальеро (сеньор, сеньорита, монсеньор).

— 26,5 процента соболезнования, которое полагалось бы вам, кабы ваш сын (зять, свояк, отец, сват) был хорошим человеком. (Для умов математических или владельцев компьютеров могут быть варианты.)

— Мое глубокое соболезнование? Не смейтесь, дружище.

— Мое постыдное соболезнование.

— Мое сомнительное соболезнование.

— Мое спорное соболезнование.

— Мое парадоксальное соболезнование.

— Мое безрассудное соболезнование.

— Мое подпорченное соболезнование.

— Мое колеблющееся соболезнование.

— Мое многозначительное соболезнование.

— Мое отвратительное соболезнование.

— Мое предварительное соболезнование.

— Мое корыстное соболезнование.

После чего Кике сказал — хватит, эксплуататорши, типичные представительницы «la dolce vita», вот достанется вам, когда возвратится перонизм, а я спешу исполнить свои обязанности Рыцаря прессы. Я должен проверить, действительно ли между Миртой Легран и Бонавеной роман или, как твердит сама Мирта: «Между Ринго и мной всего лишь добрые дружеские отношения».

Это он сам заговорил, ему было необходимо высказаться, и со своим тукуманским акцентом и смущением он сказал — я тебе солгал, мое имя не Луис, а Непомусено, и после паузы Марсело пробормотал — это же неспроста и тебе незачем мне рассказывать. Но и фамилия его была не Палито — его так прозвали, возможно, потому, что он был тукуманец с индейскими чертами, как тот Палито, что пел на радио, а главное, наверно, потому, что был такой худой. «Видишь?» — спросил он, подвернул брюки, робко и виновато усмехаясь, и показал свои скелетоподобные ноги, кожа да кости; хотя они уже много дней жили вместе, он как-то всегда ухитрялся не раздеваться перед Марсело или при свете. Их в ранчо было восьмеро ребятишек, и мать еще ходила стирать у людей, а об отце он не вспоминал — возможно, тот умер, а может, работал где-то далеко, всякое бывает, думал Марсело, ища оправдания его тощим кривым ногам.