Он как будто ждал ответа от своего друга, но тот ничего не сказал.

— Ты меня слышишь? Или заснул?

— Нет, Пало, слышу все, что ты рассказываешь.

— Знаешь, почему? Потому что в машине ехали только два солдата, они спали, укутавшись в одеяло, рядом с поросятами, которых везли. Там было двое солдат, объяснил нам Че, и они спали. Как ты думаешь, Марсело, это была слабость?

— Я…

— В тот вечер, у костра, он нам объяснил, что такой поступок, возможно, кто-то может посчитать слабостью, и что слабость такого сорта в партизанской войне может оказаться роковой. Но тут он опять заговорил о новом человеке. Дескать, убить двух беззащитных, спящих и ни в чем не повинных солдат, которые в конце концов только выполняли приказ, разве это действительно слабость? Разве можно создать нового человека, за которого мы боремся, если творить подобную жестокость? Разве можно достичь благородных целей бесчестными средствами? Да, дело сложное. Его, знаешь, потом за это критиковали.

— Кто?

— Почем я знаю? Более твердые революционеры, реалисты… так это называется? Я много раз слышал такую критику… мол, Че — мелкобуржуазный идеалист, и другое в таком роде. Однажды мне пришлось влепить затрещину одному типу, сказавшему это с презрением. Я накинулся на него. Думаю, мог бы убить… Один я на этом собрании знал, кто такой Че Гевара, и мне больно было слышать подобные слова от людей, которые никогда и тысячной доли не сделали бы того, на что был способен Че… Но говорю тебе, я не все понимаю, я человек необразованный… Тот, кто мне это сказал, был коммунист, изучил досконально Маркса и Ленина. Он сказал, что это не марксизм-ленинизм. А ты как думаешь? Это верно?

Марсело, как всегда, ответил не сразу:

— Кто я такой, чтобы рассуждать о марксизме-ленинизме?.. Но думаю, что Че был прав…

— Я тоже. И если мы сражались, так именно за то, чтобы не было людей способных выстрелить из темноты в двух спящих бедняг, которые шли на смерть, не зная за что. Ты об этом читал в его «Дневнике»?

— Да, читал.

— В «Дневнике» он пишет, что у него не хватило храбрости выстрелить в них. Но ты же знаешь, чего у Че было с избытком, так это храбрости. Он хочет сказать другое. Кроме того, видишь ли, когда ты состоишь в отряде партизан в сельве, появляются чувства, которых городским людям не понять. Когда Туму ранили в живот, нам пришлось его нести до Пирая еще несколько километров, чтобы Моро мог сделать ему операцию. Но у Тумы была разорвана печень и было несколько сквозных ранений кишечника. И ничего тут не поделаешь. Это был день великой печали для всех, Тума был у нас один из самых веселых товарищей, самых чутких. Вдобавок из самых храбрых. Че любил его как сына, так он и говорит в «Дневнике», и, наверно, горевал больше остальных. Хотя, как всегда, сделал все, что мог, чтобы не показать свое горе. Когда Тума упал, он думал, что сейчас умрет, и отдал нам свои часы для Че. Такой был обычай — чтобы команданте потом сам вручил или передал их жене или матери, как у кого. У Тумы был сын, которого он не знал, ребенок родился, когда мы были в горах. Он попросил, чтобы часы сохранили, пока мальчик вырастет.

Я провел четыре дня, патрулируя с первым батальоном четвертой дивизии в этой первобытной сельве, где кишат змеи, удавы, гигантские пауки и ягуары. (Из очерка Муррея Сейла, военного корреспондента лондонского «Таймс».)

Сентябрь был еще хуже августа.