Сабато согласился, что книжечка очень мила, и даже лицемерно сделал вид, будто пробует, исправно ли действуют колечки, гибка ли обложка, хороша ли бумага.

— Обложка кожаная? — спросил он, надеясь, что столь точное указание покажет, что он вовсе не намерен отказаться от покупки этой миниатюры.

— Нет, сеньор, из пластика, — сухо ответил продавец.

— Ах, вот как, — отозвался Сабато, снова пробуя прочность колечек.

Производя эту мнимую проверку, он чувствовал, что весь покрывается потом. Когда дело зашло уже так далеко, как объяснить, что эта игрушка полная противоположность того, что он ищет? С каким лицом, какими словами? В какое-то мгновение он уже почти готов был ее купить, чтобы затем хранить в упомянутом музее бесполезных вещей, но почувствовал, что если он так поступит, то будет полным ничтожеством. И тут он решил окончательно победить свою слабость.

— Очень милая, действительно очень милая, — произнес он едва слышно, — но мне нужна большая записная книжка. По сути «почти» тетрадь.

Продавец окинул его суровым взглядом.

— Значит, вам, — сухо сказал он, — оказывается, нужна тетрадь?

Заранее чуя, что дело пойдет еще хуже, чем с записными книжечками (те, по крайней мере, были приятны на вид), Сабато неопределенно кивнул. Продавец же с решительностью, показавшейся ему чрезмерной, направился к полке, где выстроились в ряд чудовища этой породы. С явным умыслом он выбрал самую большую тетрадь, нечто гигантское и отталкивающее, один из тех артефактов, которыми пользуются в министерствах для писания огромных бюрократических бумаг, и сказал, не то спрашивая, не то приказывая:

— Предполагаю, нечто вроде этого?

Секунду они смотрели друг на друга, но секунда эта показалась Сабато вечностью. То был почти школьный пример различия между временем астрономическим и временем экзистенциальным. Гротескная моментальная сценка: суровый продавец, поднимающий уродливую тетрадь для мамонтов перед устыженным и робеющим клиентом.

— Да, — пролепетал Сабато полушепотом, вконец обескураженный.

Продавец с некоторым усилием завернул грубое изделие, заполнил чек и вручил все покупателю — сумма была столь же огромна, как сам пакет. Направляясь к кассе, С. с горечью подсчитал, что мог бы за эти деньги купить три или четыре тетради того вида, какой ему нужен.

Вышел он, одолеваемый мрачными мыслями: бесспорно, все вокруг ополчилось против него.

Возвратясь в Сантос-Лугарес, он развернул чудище и, стараясь на него больше не смотреть, поместил в шкаф ненужных покупок, между трусами в желтую полоску и вазочкой с блестящей хромированной аппликацией. Потом сел за стол и просидел так несколько часов в тишине, пока не позвали обедать. После обеда смотрел один из телевизионных сериалов, которые его взбадривали: глядя на выстрелы и удары ногой в лицо валяющихся на земле, уже полумертвых персонажей, он все же пообещал себе завтра сесть за работу.

Ночью ему явилась Алехандра в языках пламени, глаза у нее были безумные, руки раскинуты, чтобы сжать его в объятиях и заставить умереть в огне вместе с нею. Как и в предыдущий раз, он пробудился с криком.

Задолго до рассвета он поднялся и, освежив лицо водой, попытался избавиться от наваждения. Однако сесть за стол и писать, как он решил накануне, было невозможно. Его не покидало убеждение, что Нене на вилле сказал ему не всю правду, и эта ложь была еще одним поводом для тревоги и осторожности. Уж слишком «натурально» Нене отрицал присутствие Шнайдера в Буэнос-Айресе. Так что наиболее благоразумно будет следить за тем кафе. А покамест он назначил Бруно встречу в кафе «Клешня» вместо «Руссильона».