Начо посмотрел на него.

— Тебе вот нравится со мной разговаривать, правда?

— Конечно, нравится.

— Ну вот, зверям тоже нравится разговаривать. Как ты думаешь? Или ты считаешь, что если они рычат, так, значит, не разговаривают? Ты представляешь себе, каково медведю в клетке, всегда одно и то же, те же повороты, туда-сюда, сюда-туда, все по кругу, всегда один-одинешенек, все только думаешь и думаешь. — Он посмотрел на зеленую крышу. — Даже трудно поверить, что никто этого не замечает.

И, немного погодя, продолжал:

— Мне нравится делать эксперименты. Знаешь, что я однажды сделал?

Улыбка на его лице показала, что этот эксперимент был решающим.

— Знаешь, что я сделал? Я пошел в зоопарк в час вечерни.

— Что значит — вечерни?

— Да что ты, глупыш! Вечерком, значит. Когда зоопарк уже закрыли. Ты видел ограду со стороны авениды Сармьенто?

— Видел.

— Ну вот, было это вечером, ребятишки разошлись по домам пить молоко, сторожа заперли ворота. В общем никого не было видно. Вот когда надо смотреть, какой он есть, зоопарк. Попробуй и ты.

— Что — попробуй?

— Сходить в зоопарк, когда там никого нет.

— Ну, и какой же он, Карлучо?

Карлучо опустил голову и принялся что-то рисовать прутиком на песке.

— Он очень печальный, — пробормотал он.

— Потому что нет ребятишек? Потому что зверям не дают карамелек и печенья? Поэтому?

Карлучо обратил к нему раздраженное лицо.

— И когда же ты поумнеешь! Неужто непонятно, дурень? Когда там дети, это зверей развлекает, еще бы. Кто кинет карамельку, кто — жареный маис, кто — печеньице. Ясное дело, развлекает. Кого больше, кого меньше, а детей все звери любят. Ты не думай, я все к тому же клоню. Но пойми — это развлекает!

Начо не понимал. Карлучо смотрел на него, как учитель на ученика-тупицу.

— Предположим — это только предположение, — что у тебя умер отец, и вот, приходит друг и начинает тебе рассказывать про игру команды «Ривер», про забастовку в ВКТ, ну, и в таком роде. Это тебя развлекает. Не буду говорить, что так поступать не надо, если друг тебя любит. Нет, это хорошо, это естественно, это доброе дело.

Начо уставился на него.

— Нет, ты меня не понимаешь. По лицу видно.

Карлучо задумался. Вена на его шее начала разбухать.

— Я хочу сказать, что от таких друзей, которые будут рассказывать про «Ривер», вообще-то мало толку. Разве лишь тогда, когда у тебя отец помер. Понимаешь, что хочу сказать?

Он посмотрел на мальчика, чтобы убедиться, что его мысль проникла в голову Начо.

— Тебе ясно? Я не возражаю против того, чтобы дети ходили в зоопарк и давали маис слону и печенье обезьянке. Я хочу сказать, что зоопарка вообще не должно быть. Потому-то я и сделал эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Пошел смотреть на зверей вечером, когда уже темнеет, когда они одни, совсем-таки одни, без ребятишек, без карамелек, ну, совсем без всего.

Он опять начал чертить прутиком на земле, и, когда после долгого молчания поднял лицо, мальчику показалось, что глаза его затуманились.

— И что ты увидел, Карлучо? — спросил он без уверенности, надо ли это спрашивать.

— Что я увидел?

Карлучо поднялся, поправил несколько коробок, потом ответил:

— Как ты думаешь, что я мог увидеть? Ничего.