— Мак — какой? — спросил С.

Тот написал свою фамилию на бумажной салфетке.

Произносится «Маклафлин», ведь так?

Как где, в Ирландии есть области, где произносят «Маклаклин».

Ну вот, как будто недостаточно английского произвола, есть еще и ирландское безумие.

Он, видите ли, хочет писать диссертацию: секс, зло, слепота.

С. взглянул на него с удивлением.

— Это сложная тема, я сам тут мало что знаю. Вернее, все, что я знаю, сказано в «Сообщении».

Понимаю. Но есть другое обстоятельство. Я, кажется, читал в одной вашей биографии, что ваши албанские предки воевали с турками в XV веке. Вам известна легенда о городе Слепых?

С. встревожился. Как вы сказали?

— Я пока еще толком не знаю, надо проверить. В той местности якобы есть подземный город Слепых со своими монархами и подданными — все слепые.

С. остолбенел — он этого не знал. Оба молчали, и в эти минуты, чудилось, складывался некий каббалистический треугольник: Мак, глядевший на него небесно-голубыми глазами, С. и доктор Шницлер, продолжавший за ним наблюдать, словно боясь потерять след. Если бы сочиняли театральную пьесу, не опускающуюся до условностей натурализма (думал С. впоследствии), следовало бы выдворить из кафе всех прочих людей — с рюмками, чашками кофе, стульями, официантами и недоеденными сандвичами — все это было фальшью, маскировкой подлинной реальности, чем доказывалось, сколь лживым бывает реализм такого сорта. Да, на абстрактных подмостках три человека на вершинах треугольника, друг за другом следящие, наблюдающие исподтишка.

Ну, это уже чересчур. Он сказал Мак-Лафлину, что, к сожалению, у него разыгралась невралгия, и он едва способен говорить, но в один из ближайших дней они могут встретиться снова. Когда юноша ушел, С. заметил, что тот, другой, что-то лихорадочно пишет. Через несколько минут ему вручили результат: «Мне кажется, дорогой доктор Сабато, что Вы не хотите меня видеть и даже не очень мне симпатизируете. Как обидно! Вы не представляете, как я сожалею об этом! У нас с Вами столько общего! Мне надо было бы столько Вам рассказать, Вы так близки к истине. Я уже потерял надежду (должен сказать Вам со всей откровенностью, положа руку на сердце), что Вы еще раз навестите меня и выпьете чашечку кофе. Поэтому пользуюсь счастливым случаем, чтобы сообщить Вам некоторые свои наблюдения, для Вас, думаю, небезынтересные:

1. Резкое увеличение населения на земле.

2. Восстание низших слоев.

3. Бунт женщин.

4. Бунт молодежи.

5. Бунт цветных.

Все это, дорогой мой доктор, все вместе взятое, есть проявление преобладания витального над рациональным, что неизбежно следует определить как пробуждение левых. Излишне Вам объяснять, что я говорю о левых не в тривиальном смысле слова, не о тех неудачниках, которые понятия не имеют о подлинной проблеме. Я говорю о левых в глубоком смысле слова, о том, что связано с подавляемым инстинктивным чувством расы. Вы тоже об этом говорили на свой лад. Как мы с Вами близки! И один из Ваших персонажей блестяще выразил это в «Сообщении о Слепых». Именно по этой причине я внимательно следил за Вами в последние годы, я хотел Вам помочь, приблизиться к Вам, духовно поддержать Вас. Но мне кажется, что Вы этого не желаете. Говорю Вам со всей прямотой — меня это крайне огорчает».

Он не мог продолжать читать — упоминание о Фернандо его ошеломило. Да, конечно, все эти мысли вполне мог высказать Видаль Ольмос. А он, Сабато, кто же тогда он сам? Он сделал знак Пако, чтобы тот принес ему еще чашку кофе, и при этом старался не смотреть в сторону доктора. Только выпив еще кофе, он набрался сил, чтобы читать дальше: «Со времен Возрождения техника и разум во всем действуют губительно.