— А если кто-нибудь придет и ограбит тот барак?

— Ограбит? Зачем? Он что, спятил? Если ему что-то нужно, он попросит, и ему дадут.

— Значит, тогда не будет полиции?

Карлучо с серьезным видом утвердительно кивает.

— Да, полиции не будет. Полиция — это хуже всего. Говорю по опыту.

— По опыту? Какому опыту?

Карлучо сгорбился и тихо, будто не желая об этом распространяться, будто прошлые эти дела он позабыл, повторяет:

— По опыту, и все тут, — и тем прекращает расспросы.

— А если кто-то не захочет работать?

— Пусть не работает, если не хочет. Посмотрим, что он запоет, когда проголодается.

— А если правительство не захочет?

— Правительство? Зачем оно нам, правительство? Когда я был мальчишкой и мы оказались на улице, с голоду помирали, мой старик выбился из нужды, потому что дон Панчо Сьерра взял его на бойню. Когда же я пошел батрачить, правительство тоже не понадобилось. И когда в цирке работал. И когда поступил на мясохладобойню Бериссо, единственно на что пригодилось правительство, это в забастовку наслать полицию и пытать нас.

— Пытать? Что это такое, Карлучо?

— Неважно, малыш, — нехотя ответил Карлучо, с грустью глядя на него. — Я это сказал нечаянно. Детям такое знать ни к чему. Вдобавок, сам знаешь, я человек необразованный.

Карлучо умолк, и Начо понял, что про анархизм он больше не заговорит. Тут пришел покупатель, взял сигареты и спички. Потом Карлучо уселся на свой стульчик и принялся молча посасывать мате. Начо смотрел на облако, размышлял.

— Ты видел, Карлучо? На пустыре Чиклана поставили цирк.

— Чиклана?

Да, сегодня там раздавали бесплатные билеты. Сходим с тобой?

— Не знаю, Начо. Сказать тебе честно, нынешний цирк гроша ломаного не стоит. Время большого цирка кончилось… — Держа мате в руке, он задумался, нахлынула тоска. — Много лет назад… — И, возвратясь к действительности, прибавил: — Наверно, плохонький, маленький цирк.

— Но когда ты был мальчиком, тоже были маленькие цирки. Ты сам разве не рассказывал мне про тот цирк?

— Да, конечно, — добродушно улыбнулся Карлучо. — Цирк Фернандеса… Но настоящих больших цирков, как в мое время, теперь нет. Пришел им конец… Их убил кинематограф.

— Кинематограф? Что это такое?

— Теперь называют просто «кино». Оно-то и убило цирк.

— Но почему, Карлучо?

— Э, ребенку это объяснить слишком сложно. Но поверь моему слову, пришел кинематограф — и все кончилось.

Он заваривает мате и возвращается к своим мыслям. На лице его появляется легкая усмешка с оттенком грусти.

— В восемнадцатом году появился Тони Лобанди… Он занял всю площадь Эспанья.

— Нет, лучше ты расскажи про цирк Фернандеса.

Карлучо сильно потянул мате, словно это усилие помогало ему думать.

— Начать с саранчи?.. Ну ладно… Отец обрабатывал небольшой участочек дона Панчо Сьерры. Дон Панчо был хороший человек. Он не только лечил бедняков, но еще и лекарства давал. Борода у него была седая, длинная — вот досюда. Вроде волшебника он был. Когда рождались дети, мать несла их еще до крещения к нему, и он ей говорил — мол, вот этот будет жить, а этот не будет. Было нас, детей, тринадцать, я тебе уже говорил. Так вот, дон Панчо ей напророчил, что трое не выживут, — Норма, Хуана и Фортуната.

— И они умерли? — с изумлением спросил Начо.

— Ясное дело, — спокойно ответил Карлучо.