Мартин старался понять, что скрывается под маской из костей и усталой плоти, — ведь Бруно ему говорил, что костей и плоти недостаточно для конструкции лица, ибо в лице бесконечно меньше физического, чем в остальном теле, — характер лица определяют тончайшие атрибуты, благодаря которым душа проявляется или стремится проявиться через плоть. По этой-то причине, думал Бруно, в тот самый миг, когда человек умирает, тело его превращается в нечто таинственно иное, настолько иное, что мы можем сказать: «кажется, будто это другой человек», хотя в этом лице кости и плоть те же, что были за секунду до того, за секунду до мгновения, когда душа покидает тело и оно остается таким же мертвым, как дом, когда из него (забрав свои, такие личные, вещи) ушли навсегда люди, которые там жили, там страдали и любили.

Да, думал Мартин, тонкий рисунок губ, морщинки вокруг глаз — это смутные образы потаенных обитателей, незнакомцев, неуверенно, мельком, исподтишка выглядывающих в окошки глаз, образы внутренних видений.

Нет, очень трудно, почти невозможно уловить все это издали.

Итак, этот человек, это лицо воспринимались им как гул далекого разговора, о котором мы знаем, что он необычайно важен и который страстно желаем разгадать.

Я — сирота, сказал себе Мартин с грустью, сам не зная почему.

Там стоял, властный и могучий, дон Педро де Мендоса, указывая шпагой на город, который королевской волей будет здесь основан: «Санта-Мария-де-лос-Буэнос-Айрес, 1536». Какие то были молодцы! Такие слова всегда приходили ему на ум. А какие женщины: Исабель де Гевара, Мари Санчес…

Абстрактный гуманизм навыдумывал чушь: все люди равны, все народы равны. Нет, есть люди-великаны и люди-карлики, народы-гиганты и народы-крохотки.

Жестокость конкисты. Глупость тех, кто требует добродетелей от государства.

И завоевание Америки ради золота!

Все равно, что полагать, будто игрок играет ради денег, а не из-за страсти.

Деньги — орудие, а не цель.

Он сел на скамью и внезапно увидел, что к нему идет девушка в желтом свитере.

Неужели она шла за ним?

В тоне его звучала досада — он терпеть не мог, когда за ним идут следом, и вдобавок боялся этого.

Да, она шла за ним, она видела, как он зашел в кафе, и подождала в парке, пока он выйдет.

Зачем?

Она показалась ему еще более близорукой, чем на том собрании, а также более робкой, — это уже была не та девушка, что блистала умом несколько часов назад.

И что, ее фамилия действительно Джентиле?

Да.

И она не из сефардов, или в этом роде?

Что значит — в этом роде? Ее дед был неаполитанец.

«Napoli е poi moriré» — сказал С., смеясь этому клише.

Вблизи она казалась более худенькой, цвет лица желтоватый, нос с горбинкой.

— У тебя лицо сарацинки.

Она не ответила.

— И ты очень близорука. Верно?

Да, а как он узнал?

Если бы не мог узнать, пришлось бы ему менять профессию. Ее взгляд, походка, наклон головы вперед.

Да, когда она была девочкой, она на все натыкалась.

А почему она не носит очки?

— Очки?

Казалось, она не расслышала.

Да, очки.

Она долго не отвечала. Потом тихо сказала: потому что она и так, без очков, слишком некрасива.

Некрасива? Кто это ей сказал?

Сама себе сказала. Зеркало сказало.

— Этот парк раньше был красивей. Его испортили, — сказал С., — да еще этот монумент, который втиснули там позади.