Изменить размер шрифта - +
Язык, который использовался для этого, был, по существу, особым кодом. Этот код хорошо понимали искушенные современники, отлично знавшие стандартный партийный жаргон, умевшие читать между строк и выделять подлинный смысл официальных формулировок. Обучение этому искусству толкования формулировок являлось важной составляющей так называемого «политического просвещения» в социалистических государствах. Незначительное изменение той или иной формулировки могло иметь гораздо большее значение, чем содержание текста, а для опытного читателя расположение статьи на странице уже само по себе могло являться важным сигналом.

Однако нельзя не признать, что, несмотря на все усилия, объем доступной нам информации остается весьма ограниченным. Помимо уже упоминавшихся трудностей с доступом к советскими документам остаются совершенно недоступными китайские материалы, имеющие в данном случае особое значение. Наконец, нет пока никакой возможности работать в архивах самой Северной Кореи, которая, несмотря на перемены последнего десятилетия, остается обществом репрессивным и крайне закрытым. Нет сомнений, что с течением времени станут доступными новые документы московских архивов (не говоря уже об архивах пхеньянских и пекинских), и некоторые из этих документов заставят нас пересмотреть многие представления о политической истории Северной Кореи в конце 1950 х гг. Однако и ставшие доступными в последние годы материалы содержат значительный объем новой информации об «августовском инциденте», роли оппозиции в северокорейском руководстве летом 1956 г., а также о той общественной и политической ситуации, которая, с одной стороны, сделала возможным выступление против Ким Ир Сена, а с другой – предопределила его неудачу.

Имеющаяся у нас информация распределяется крайне неравномерно: об одних событиях мы знаем гораздо больше, чем о других. Это досадно, но неизбежно. Например, из за того, что советские дипломаты тщательно отслеживали подготовку августовского пленума, мы имеем достаточно надежную информацию о внутриполитической ситуации в июне и июле 1956 г. – такая информация хорошо отражена в «записях бесед». Однако при оперативном обсуждении с Москвой происходящих событий советское посольство в КНДР обычно использовало шифртелеграммы, которые остаются засекреченными и по сей день. Инструкции Москвы также отправлялись в Пхеньян телеграфом и в силу этого остаются недоступными для исследователей. Это означает, что мы многого не знаем о советской реакции на развертывавшиеся в Пхеньяне драматические события.

Следует отметить, что в нашем распоряжении нет полного отчета о решающем противостоянии, которое развернулось на пленуме ЦК утром 30 августа 1956 г., хотя нет сомнений в том, что эти события с максимальной полнотой описаны в тех шифртелеграммах, которые отправлялись в МИД в конце августа и начале сентября 1956 г. Не имея возможности работать с этими документами, мы реконструировали ход событий по менее надежным источникам (которые, кстати, тоже впервые вводятся в научный оборот). Другой пример – это материалы о состоявшемся в сентябре 1956 г. пленуме ЦК ТПК, на котором присутствовала советская делегация во главе с Анастасом Микояном. Нет сомнений, что где то в Москве хранится детальный отчет об этой важной поездке. Однако поскольку группа А. И. Микояна официально называлась «партийной» (а не «правительственной») делегацией, то этот документ оказался в партийных архивах, которые были закрыты даже в начале 1990 х гг. В результате доступные нам материалы о самих пленумах существенно уступают по полноте имеющейся у нас информации о событиях, которые предшествовали пленумам и последовали за ними. В то же самое время мы располагаем достаточно подробными сведениями о репрессивных кампаниях, которые были развёрнуты после провала «августовской оппозиции». При этом особое внимание в документах уделяется положению советских корейцев в 1956–1960 гг.

Быстрый переход