Звукооператор развернулся на каблуках, ткнув меня под локоть микрофонной стойкой. Пока он извинялся, мимо меня протолкался посыльный в униформе. На шоссейном перекрестке, построенном здесь, на противоположном конце двора, завязалась перебранка. Молодой американец, ассистент продюсера, ругался с темноволосым мужчиной в кожаной куртке, который пытался воспользоваться своей камерой. Когда на него упал отраженный от объектива свет, я узнал Воана. Он облокотился о крышу второго «ситроена» и смотрел на продюсера, время от времени отстраняя его покрытой шрамами рукой. Возле него на капоте машины сидел Сигрейв. Он собрал белые волосы в пучок на макушке, а поверх джинсов надел женский замшевый плащ. Красный гольф обтягивал большую грудь – не что иное, как хорошо набитый бюстгальтер.

Лицо Сигрейва было уже загримировано под актрису, тушь и румяна маскировали его бледную кожу. Эта безупречная маска женского лица была пародией на актрису из ночного кошмара. Я предположил, что Сигрейв, одев на свои белые волосы парик и такую же одежду, как у актрисы, поведет этот целенький «ситроен» к столкновению с третьей машиной, в которой находился манекен ее любовника.

Уже сейчас, наблюдая из‑за гротескной маски за Воаном, Сигрейв выглядел так, словно он был слегка травмирован в этом столкновении. С женским ртом и чрезмерно ярко накрашенными глазами, с этими белыми волосами, собранными в пучок на макушке, он напоминал пожилого педика, которого застали пьяным в собственном будуаре. Он с некоторым негодованием смотрел на Воана, будто бы это Воан заставляет его каждый день изображать карикатуру актрисы.

Воан успокоил ассистента продюсера и посыльного, так и не отдав им свою камеру. Он заговорщически кивнул Сигрейву – его израненный рот растянулся в улыбке – и пошел в сторону корпуса студии. Когда я направился к нему, он жестом пригласил меня следовать за ним, включая меня в импровизированную свиту.

Позади Воана, уже забытый им, сидел в «ситроене» одинокий Сигрейв, похожий на обезумевшую ведьму.

– С ним все в порядке? Вам стоило бы сфотографировать Сигрейва.

– Конечно же, я его сфотографировал.

Камера Воана болталась возле правого бедра. В белой кожаной куртке он скорее напоминал актера‑симпатягу, чем ученого‑отступника.

– Он еще может вести машину?

– До тех пор, пока она движется прямо и ею не нужно управлять.

– Воан, отведите его к врачу.

– Это все испортило бы. К тому же у меня нет времени. Его осмотрела Елена Ремингтон. – Сменяя тему, Воан добавил: – Она переходит работать в лабораторию дорожных исследований. Через неделю у них будет день открытых дверей, и мы все вместе туда сходим.

– Я вполне могу обойтись без этой забавы.

– Нет, Баллард, это вас возбудит. Такие мероприятия интересно смотреть даже по телевизору.

Он направился к автостоянке.

Эта эффектная смесь фантазии и реальности, сконцентрированная в патетическом и зловещем образе Сигрейва, загримированного под киноактрису, до конца дня сохранялась в моем сознании, наслаиваясь даже на общение с приехавшей за мной Кэтрин.

Она мило поболтала с Ренатой, но скоро ее увлекли цветные снимки на стенах – серийные спортивные автомобили и роскошные седаны – фрагменты, взятые из рекламного ролика, который мы как раз делали. Эти выразительные портреты плавникообразных выступов на багажнике и радиаторных решеток, корпусов и лобовых стекол, эти плоскости, покрашенные в спокойные пастельные или резкие искусственные цвета, казалось, просто очаровали ее. Меня удивляла ее добродушная терпимость к Ренате. Я провел ее в монтажную, где два молодых редактора занимались предварительным монтажом. Возможно, Кэтрин была убеждена, что в контексте этих снимков эротическая связь между мной и Ренатой была просто неизбежна и что, если бы ей самой пришлось работать в этом офисе среди снимков машин целиком и их радиаторных решеток крупным планом, она сама пошла бы на любовную связь не только с молодыми редакторами, но и с Ренатой.