Изменить размер шрифта - +

На сумрачные улицы уже опустился клочковатый туман, зажглись желтым прозрачным светом газовые фонари. Здания вблизи еще были вполне различимы, однако на другой стороне улицы казались призрачно зыбкими, а на расстоянии и вовсе растворялись во мраке. По крайней мере, хоть булыжник под ногами оставался убедительно твердым. То и дело из ночи выныривали темные фигуры, и на несколько мгновений их шаги становились необычайно громкими, а затем вновь стихали. Матушка Ласвелл вспомнила утренний переход по мосту под палящим солнцем, толпу спешащих по делам людей, и то приключение теперь показалось ей чуть ли не веселым. Тогда жизнь в городе била ключом. Ночью же буквально все стало каким-то зловещим, и женщина задумалась о причинах подобного перевоплощения. Возможно, дело тут в гнетущей атмосфере, создаваемой туманом и тенями, в их своеобразной сценографии. Или причина подобного восприятия кроется в ней самой — в том, что ее сознание омрачено происшедшей в ней переменой и предстоящим страшным делом. А может, все это — результат действия неких чар, колдовского навета, источаемого из комнаты, где Нарбондо сидит рядом с черепом своего брата, и это его злая воля влечет ее сквозь сумрак, а она, как дура, верит, что действует исходя из собственных рациональных побуждений.

Для Матушки Ласвелл оказалось огромной неожиданностью, что Нарбондо сумел спроецировать самого себя и вторгнуться в сеанс Мейбл, хотя теперь она понимала, что удивляться было нечему. В конце концов, Нарбондо приходится ей сыном. И ей следовало догадаться, что дар передался и ему, и предостеречь Мейбл, чтобы та смогла оградиться от его вторжения. Увы, за ее оплошность подруге пришлось дорого заплатить. Впрочем, даже если сейчас она и предостережена, толку от этого мало. Нарбондо запросто убьет ее, появись у него такое желание — а таковое непременно появится, узнай он о ее намерениях. Когда же Матушка Ласвелл попыталась отыскать в своем сердце материнские чувства, способные ее остановить, перед ней разверзлась лишь тьма.

«Что ж, — подумала женщина, — да будет так». Она стряхнула с себя задумчивость и обнаружила, что стоит на углу Коммершл-стрит и Флавер-энд-Дин, не имея ни малейшего представления, как здесь оказалась. Представив себе пергаментную карту Мейбл, она двинулась на юг, но вдруг импульсивно свернула на Уэнтуорт-стрит, хотя Уайтчепел-роуд проходила дальше к югу. Матушка Ласвелл решительно отмахнулась от мысленного образа карты и вообразила эдакую одушевленную планшетку, и далее ее уже влекло чем-то вроде магнитной тяги в ее втором сознании. Она ясно ощущала, что дух Эдварда покинул свое убежище или покидал его совсем недавно.

Женщина замедлила шаг, теперь руководствуясь в выборе пути более чутьем, нежели глазами. Коммершл-стрит относилась к главным дорожным артериям города, Уэнтуорт же, в противоположность, была узкой и тесной улочкой, да к тому же, если так позволительно выражаться об улицах, создавала впечатление душевнобольной. Мгла на какое-то время раздалась, и в лунном свете Матушка Ласвелл заметила узкий переулок — согласно табличке, Ангельская аллея, — застроенный убогими лачугами для сдачи жилья внаем. Здесь второй и третий этажи выступали над первым, отчего улочка казалась еще более узкой. Мимо прошла не лишенная привлекательности проститутка с пьяным морячком под руку. Парочка исчезла за дверью, которая, очевидно, вела в безымянные меблированные комнаты. Табличка в окне предлагала «двуспальные кровати» за восемь пенсов. От замусоренной мостовой поднимались миазмы от человеческих отходов и прочих нечистот, однако Матушка Ласвелл решительно двинулась дальше по переулку.

Шагов через десять она наткнулась на группу из четырех босяков, праздно притулившихся в нише здания. У одного из них, зловещего на вид детины с длинными черными волосами и бородой, рука висела на импровизированной перевязи, а у его приятеля, стоящего рядом, было основательно изуродовано лицо.

Быстрый переход