|
Никто не знал, что глава боевой не спит по ночам. Кто б подумал, что этот каменный человек труслив и способен предаться отчаянью. Азеф боролся с боязнью. Но умная голова, как ни раскладывала карты, как ни разыгрывала робер, – выходило неизбежное разоблаченье. Но Азеф боялся не разоблаченья, а смерти. Чтоб не повесили, как Гапона, не убили, как Татарова. Ночью представляя, что, во главе с неожиданно освобожденным Савинковым, его тащат товарищи убивать, Азеф зажмуривал глаза, тяжело вздыхая громадным животом, под тяжестью которого лежал в постели.
«Всё складывается подло», – думал он, – «Мортимер, максималист Рысс, став фиктивным провокатором, передал в партию обо мне. Об этом же пришли в партию два письма, вероятно, от обойденных Герасимовым чиновников. Как бы то ни было, недоверие начнет вселяться». Азеф клял Герасимова, что думая о своей карьере, он схватил его мертвой хваткой и не дает передышки. Страхи приводили к припадкам, с хрипами и мучительной икотой.
2
– Ээээ, полноте, Евгений Филиппович, я думал вы, батенька, смелее. Да, что там поднимется? Факты, фактики нужны! А фактиков нет! Да, если б и поднялось что, вас Чернов с Савинковым всегда защитят. Прошлое за всё ручается. Дело то Плеве да Сергея Александровича не фунт изюму для партии! Азеф недовольно морщил желтое жирное лицо. – Я не при чем в этих делах, бросьте шутки, Александр Васильевич. Герасимов только похлопывает его по толстому колену, похохатывает. Подпрыгивает на щеке генерала кругленькая пипка. – Преувеличиваете всё, дорогой. Слышите, как новый кенар поет, а? Это к добру, батенька, к добру. Изу-ми-тель-ней-ши-й кенар! Азефу противна птичья комната генерала. Не за тем он пришел. Отчего только весел генерал Герасимов? – Я, Евгений Филиппович, думаю вот что, с террором, батенька, надо под-корень ударить. Отдельные выдачи ничего не "дают. Ну, что, отдали Северный летучий отряд, ну повешу лишних десять негодяев, не в этом музыка. Распустить надо, официально распустить, понимаете? Устали, скажем, не можете, уехали заграницу, сами говорили, без вас дело не пойдет. Деньги дадутся, будьте покойны, ну, вот бы… Азеф лениво полулежал в кресле, он казался больным, до того был обмякш, жирен, желт. – Я к вам по делу пришел, – проговорил он, раздувая дыханьем щеки, – можно сделать большое дело, только говорю, это должно быть оплачено. После этого я действительно решил уехать заграницу. Мне нужен отдых. – Я же вам сам говорю. Азеф молчал. Затем поднял оплывшие глаза на Герасимова и медленно проговорил: – Ведется подготовка центрального акта. Отставной лейтенант флота Никитенко, студент Синявский. Для совершения акта Никитенко вступил в переговоры с казаком, конвойцем Ратимовым. – Ра-ти-мо-вым? – переспросил генерал. – Возьмите конвойца в теплые руки, всё дело захвачено. Сможете вести, как хотите, через конвойца свяжетесь с организацией. На таких делах жизнь строят, – лениво рокотал Азеф. – Около этого дела вьются Спиридович и Комиссаров, но они ни черта не знают. Берите завтра же Ратимова и дело ваше. Силен, хитёр, крепок, – какой корпус! – у генерала Герасимова. Проживет сто лет. Бог знает, чему слегка улыбается. Может, скоро сядет на вороных рысаков, мчась по туманному Петербургу. Ведь это же личный доклад царю, спасение царской жизни!? – Кто ведет дело, Евгений Филиппович? – проговорил генерал и серо-стальные глаза схватили выпуклые, ленивые глаза Азефа. – Я сказал же, Никитенко, отставной лейтенант. Да, вам никого не надо, берите Ратимова. Глаза не сошли с глаз Азефа. Генерал соображал, с каким поездом завтра выедет в Царское, как удобней возьмет дворцового коменданта генерала Дедюлина, чтоб не выдать игры. |
