«Ax, все ли вы в добром здоровьи». В оранжевом свете многих канделябр, как на елку в Рождество, грянули цыгане старое величанье обращаясь к Савинкову.

……. вина полились рекой.

К нам приехал, наш родимый, Пал Иваныч дорогой!»

– Ииэх! Ииах! Ииэх! – трепет, дребезг ног по отдельному кабинету заглушил смех Савинкова. Он пил поднесенный цыганкой бокал. Пели цыганки, ныли гитары настоящими полевыми песнями. До рассветного, петербургского мглистого утра ходил коротенький, ожиревший в отдельных кабинетах цыган легкой пляской, в такт дрожавшей костлявой цыганке-подростку звенели бубенчики гитар, трепыхались разноцветные ленты.

– Здорово, Борис, а!? жизнь!! – говорил хмелевший Азеф.

– Да, хоть коротка, Иван, да жизнь!!

Выходя в синеве рассвета из ресторана, Савинков с удовольствием глотнул сырой воздух. Швейцар посмотрел на него пристально. Когда за ним пошел грузный Азеф, чуть заметная улыбка скользнула по лицу переодетого швейцаром филера.

5

Если б знать, откуда заносится удар? Тогда просто его отвести и отомстить ответным ударом. Но сколько на свете случайных и, казалось бы, не возможнейших гиблей.

Ну, кто б предположил, что в тот хилый петербургский день, когда Азеф на конспиративной квартире генерала Герасимова получал 10 тысяч за план его, генерала, карьеры, именно в этот день в редакцию журнала «Былое» к маленькому, узенькому с седенькой головой редактору Бурцеву вошел курчавоголовый брюнет в значительно более темных, чем у Бурцева, очках

– Простите, чем могу служить?

Вошедшему лет 28. Одет, как богатый петербуржец. Среднего роста. Ничего необыкновенного. Но какое-то движение воздуха, флюида какая-то изошла, – отчего приоткрыл рот, выставив два передних зуба, Бурцев.

– Я по личному делу, я вас очень хорошо знаю, Владимир Львович, – произнесли черные очки, при этом полезли в бумажник, вынув фотографию.

– Вот это вы, Владимир Львович, снимок я взял в департаменте полиции.

– В де-пар-та-мен-те? – удивленно проговорил Бурцев, еще больше выставляя зубы.

– Я чиновник особых поручений при охранном отделении. Но по убеждению я эс-эр.

Голова Бурцева наполнилась роем подозрений. Никакой уж флюиды уловить он не мог.

– Позвольте, зачем же вы пришли?

– Я был революционером. Случайно попал в охранное. Теперь пришел снова быть полезным революционному движению. Вы занимаетесь вопросами, так сказать, гигиенического характера, выяснением провокации? Так? Вопрос это трудный, я его понимаю гораздо лучше, чем вы и хочу быть вам полезен.

Четыре глаза скрестились.

– Тут есть неувязка, – сказал Бурцев. – Вы становитесь революционером, оставаясь на службе в охранном или уходите оттуда, становясь революционером?

– Я именно остаюсь в охранном.

Бурцев сидел распаленный тысячью возможностей, если гость честен и тысячью скверных мыслей, если гость провокатор. Он решил пробовать.

– Ваше имя отчество?

– Михаил Ефимович.

– Прекрасно, Михаил Ефимович, – произнес Бурцев, смотря в сторону, – так что же, может быть, начнем немедленно?

– Извольте-с.

Бурцев подвинулся пискнувшим стулом к столу.

– Меня интересует, – проговорил, снимая очки и протирая глаза малокровными, старческими пальцами Бурцев, – вопрос провокации у эс-эров.