— Зовут как? — спросил, сдавливая ей ноготки, отчего барышня зарделась румянцем и глаза у неё заблестели.

— Язык проглотила от счастья, сроду ведь генерала не видала, — торопливо пояснила благодетельная мамаша. — Юленькой её звать,

— Юля, — наконец произнесла и сама барышня.

— Ну так что ж, Юленька, — попросил Волынский, — ты пока иди домой, а мы поговорим с твоей маман. — И дождавшись, когда прикроет за собой дверь барышня, он обратился к её мамаше:

— Каких благ от меня желаете, Авдотья Ивановна? Говорите без стеснения:

— Да ведь просьба у меня одна: не успел покинуть воеводство ваш батюшка, как городской магистрат отобрал у меня сад и приписал к соседнему, казённому, а в саду яблоньки, а под яблоньками огород, на котором росли кабачки, чеснок, лук и салат. Прошу вас, заступника нашего, отдать мне, что взяли?

— Отдадут, куда они денутся! — охотно пообещал Волынский. — Завтра указ напишу, а сегодня вечерком, как стемнеет, ты мне Юленьку пришли: пусть у меня в комнате уберёт.

— Может, сама приберу, хуже не сделаю, довольны останетесь?

— Стара ты для меня, Авдотья… Для батюшки — куда ни шло! — он озорно засмеялся и смолк, тут же сказал с угрозой: — Только не вздумай шутить со мной, раздавлю, как мокрицу. Сад получишь, только дочку свою научи, чтобы не противилась. Тебе сад, а ей бриллианты… На, возьми. — Он достал из шкатулки ожерелье и подал Авдотье.

Вечером Юлия пришла, и ввёл её в спальню к губернатору мажордом Кубанец. При свете свечи выглядела она ещё краше, чем днём. Чёрные глаза горели, словно два агата, но сама являла собой девицу безвольную, готовую ко всему.

— Нравится тебе мой подарок? — спросил он, беря её за руки.

— Больно дорогой, — отозвалась она робко и на сопротивляясь ему. А он усадил её на колени, ощупал груди, дрожащими руками начал расстёгивать пуговицы на платье. Раздевая её, спросил:

— Говоришь, сваты приходили… От кого, если не секрет?

— От нашего иконописца, Никифора Смирнова. Надоел он маменьке своими приставаниями, а у самого ни кола, ни двора, — дрожа от жаркого озноба, ответила Юлия.

— Незачем тебе за него идти, со мной тебе слаще будет, — прижимая её к себе, страстно заговорил губернатор.

Отпустил свою новую возлюбленную под утро, украсив её запястье дорогим, с рубинами, браслетом. Юленька уходила бледной и измученной, но переполненной любовью к Артемию Петровичу. И обращалась к нему на ты, как приказал он после того, как овладел ею. Повиснув у него на шее, долго не могла оторваться и шептала счастливым голосом:

— Входила к тебе, как к страшному зверю, руки и ноги немели от страха. А ухожу онемевшая от твоей жаркой любви.

— Иди, иди, моя ласточка. Впереди у нас с тобой — целая жизнь. — Волынский с трудом расцепил её руки, проводил во двор и приказал гайдукам сдать барышню с рук на руки её матери.

Жарко взяла за душу Артемия новая любовь. Проведя следующую ночь в одиночестве, он уже страдал без возлюбленной и думал только о ней. На третью ночь, едва стемнело, Кубанец привёл её, не менее страдающую от разлуки.