Получив коней, Нефёд Кудрявцев и Кубанец сразу отправились в путь через калмыцкую степь, к Волге, сопровождаемые казаками. Берек-хан радовался удаче, а джигиты целовали подаренные фузеи и пистолеты, лишь Церен-Дондук с обидой смотрел вслед уехавшим русским. Вместе с ними отправились в Казань, к губернатору в гости, Арслан с десятью джигитами.

— Русские очень беспечные люди, — со вздохом жаловался Церен-Дондук. — Говорят, когда калмыки жили возле китайцев, сам китайский император приглашал их к себе на обеды во время праздников.

— Ай, Китай где, а Россия рядом, — попытался образумить предводителя калмыков Берек-хан, но тот только махнул рукой.

Через несколько дней Церен-Дондук отправил своих людей к китайскому императору с великой просьбой помочь ему утвердиться на калмыцком троне.

XI

В годы царствования Петра Второго почувствовал губернатор Казани, что чьи-то мерзкие длинные руки ощупывают его беспардонно и подло. Что не согрешит Артемий Петрович — тотчас всё становится известно столичной Тайной канцелярии. Сотни больших и малых жалоб, поданных в письменном виде, собралось в российской инквизиции. Податели — жители Казани и её окрестных сёл. И особенно старался казанский митрополит Селиверст. Из Санкт-Петербурга пришла на имя губернатора бумага за неразборчивой подписью, где сообщалось, что в коллегии состоялся рассмотр жалоб, поступавших ка Волынского, и его дело передано в следственную комиссию. Артемий Петрович метался, как волк в западне, соображая, чья же дерзкая рука в Санкт-Петербурге взяла его на прицел. Пофамильно перебирал он в памяти всех, кто мог творить ему недоброе. Боялся Волынский Петра Андреевича Толстого, но тот недавно умер в Соловках, сосланный Меншиковым. И сам светлейший князь, сосланный в глухомань сибирскую, в какой-то Берёзов, неизвестно жив ли?! Может, и он помер… Неужто барон Шафиров?! Всё больше думая о нём. Артемий Петрович уверился, что это он. «Мстит мне за то, что я о его хищениях и прочих тёмных делишках когда-то доносил Петру Великому». Пойдя к такому выводу, Волынский приуныл: барон Шафиров, — сам себе голова — президент коммерц-коллегии. Ему и государева согласия не потребуется на то, чтобы осудить и отдать на расправу казанского губернатора. А если дело дойдёт до малолетнего Петра Второго, то тут помогут Долгорукие, скажут надменно:

«Нарышкиных зять — прихвостень Петра и Екатерины, по нему давно у топора лезвие чешется!» Артемий Петрович ночами плохо спал, раздражённый бессонницей, как зверь, бросался на просителен и жалобщиков. И даже Александру Львовну подозревал в мести: «Уж не она ли отсылает тайком записки в Санкт-Петербург!» Но вот нежданно-негаданно сообщение из Сената: «Государь Пётр Второй помер, на Российский престол вступила Анна Иоановна…» Артемий Петрович от радости потерял дар речи: «Неужто дочь Прасковьи Фёдоровны Салтыковой и Ивана Алексеевича?! Неужто та самая, которую я на себе, как куклу, носил, корда у Салтыковых в Марфино жил?! Она, а кто же ещё! Её отдали в замужество герцогу Курляндскому… Герцог умер… Овдовела Анна, а теперь вот на российский престол её, как племянницу Петра Великого!» Возликовал губернатор, руки зачесались: «Эх, найти бы осведомителя казанского, который доносы на меня строчит, да размозжить ему голову!» Однако вспыхивающая злоба сменялась радостью: «Небось, пригласят в Москву на коронацию».