Выехав за околицу, они спустились к речке и тут увидели едущих следом джигитов, и с ними Катю.

— О, Боже, этого только и не хватало! — разочаровалась Юля. — Давай ускачем от них. Сворачивай в лес.

Они ехали между деревьями, углубляясь всё дальше в лес, затем слезли с коней и пошли, ведя их в поводу. Возле валежника Юлия села на траву и потянула за руку Арслана.

Издали доносилось «Ау!» — это Катя разыскивала Юлию Ивановну. Юлия начала нервничать и заговорила торопливо:

— Ты женат, Арслан? У тебя есть семья?

— Нет жены, Юлия… Отец сказал, в следующую осень купит мне жену.

— О, Боже, да какая же это жизнь — без любви? Купил — и живи себе. Любовь — совсем иное чувство. Знаешь, Арслан, я как тебя увидела, так сразу и влюбилась. А ты любишь меня? Ты хотел бы целовать меня?

— Да, Юлия, я очень хотел бы…

Издали опять донеслось: «Ау! Юлия Ивановна!», и Юлия, снова вымолвив «О, Боже!», обняла джигита и начала целовать его.

— Птенчик ты ещё, — разомкнув объятия, сказала она разочарованно, — ну, ничего, если я люба тебе, всё скоро наладится… Приходи сегодня ко мне ночью… Не бойся, в гостиной никого не будет… А сейчас пойдём, а то Катюша догадается…

Они выехали из лесу и тоже закричали «Ау!», словно только тем и занимались, что искали Катю и её провожатых. Чтобы вовсе снять подозрение, Юлия нарвала цветов и, едва Катя приблизилась к ней, тороплива сказала:

— А мы цветами занялись. В той стороне столько их, аж глаза разбегаются! Вот держи, тебе нарвала…

Ночью Арслан тихонько вошёл в горницу Юлии а, насладившись сполна, ушёл от неё повзрослевшим мужчиной…

Потекли дни, переполненные счастьем краденых встреч для Юлии и Арслана. Джигит пока не знал о её связи с Волынским. Любовница губернатора ловко обвела его, сознавшись, что была замужем за казанским иконописцем, но он уехал на заработки по деревенским церквям, и там где-то отдал Богу душу. Дни проводил Арслан возле лошадей: под его присмотром крепостные парни строили добротную конюшню на сто мест, расширяли загон для подготовки к скачкам молодых жеребчиков. Скаковое поле выбрали за околицей. Особую заботу проявляли к жерёбым кобылам, которых было восемь, и от каждой со дня на день ждали приплода, Барский дохтур немец Фридрих каждый день ощупывал кобыл и, всякий раз дурачась, пугал Арслана, говоря ему на ушко:

— Смотри, чтобы двуногая кобыла не ожеребилась — тогда несдобровать тебе… У неё такой хозяин, что от него даже на дне морском не спрячешься…

— Какая двуногая? — прикидывался непонимающим Арслан, хотя не сомневался, что дохтур намекал на Юлию. А вот о её хозяине ничего не ведал. Спросил как— то раз осторожно у Юлии, каким хозяином пугает немец. Она лишь засмеялась неестественно и успокоила возлюбленного:

— Не слушай ты этого немца. Живи пока живётся. Знаешь, русские как подпевают, когда им становится тревожно на душе: «Эх, пить будем, да гулять будем, а смерть придёт — помирать будем!»

— Я не хочу помирать, Юлия!

— А ты думаешь, я хочу! С тобой бы я три века не расставалась, слишком ты люб мне. Уедешь от меня, женишься на своей туркменке — не раз ещё меня вспомнишь. Не найдёшь ты никого ласковее меня.

— Я не буду жениться на другой, — страстно возражал Арслан. — Я увезу тебя с собой в Арзгир… Вах, Юля, какие там степи! Трава выше пояса, а небо такое синее!.. Ты поедешь со мной?

— Нет, Арслан, не поеду…

— Почему, Юля?

— Не примут меня твои родители.