|
На берегу ругались недовольные казаки: – Выходит, стало быть, задумал Каторжный – ты копай себе могилу! – Оно и ведомо: дадут первач, он шапки не ломает, а душу нам вывернет. – Добро, уйдем! Дубы оставим. – Изменники, – переругивались другие. – Ужели бросите? – А нам едино смерть! Уйдем! Дед сказал решительно: – Ты слышишь, атаман? Сергиевцы уйдут – дубов в воде не будет! – Слышу, дидусь. Куда они пойдут? Зря голову кладут на плаху. – Поганый сок в табун-траве. Ведают ли они, что поруху делу нашему чинят? – сказал Старой. – А я сорную табун-траву посеку своей саблей, – сказал Каторжный и крикнул: – Гей, вы, подь сюда! На берегу послышалось: – Иди, Митяй! – Сам иди! – Иди, Трофим! – Иди, Андрей! Тогда походный закричал: – Идите, идите все: и Митяй, и Трофим, и Андрей! Пришли. Стали перед стругом. – Дубы валять охоты нету? – Нету, – ответили все трое. – Кидайте шапки в грязь! Упали шапки. – Скидайте рубахи! Сбросили. – Теперь табун-травы не будет! Кто ж среди вас зачинщик? – сказал грозно Каторжный. – Митяй! Каторжный молниеносно смахнул ему голову острой саблей… – Эй, вы! – приказал он казакам, сидевшим в струге. – Табун-траву кидайте в воду. Изменникам одна дорога! Тело сбросили в Дон, а голову на берегу положили. – Чтоб неповадно было рушить дело! Дубы валите скоро!.. После этого дубы свалили в воду быстро. Походный атаман спросил: – Плоты связали? Любо! На левый плот пусть сядет Карпов. На правый – Афоня Борода. Пускай плывут. Коль свистну – распускай дубы поодиночке. Пересадили казаков на те плоты, и тронулись дубы вниз по Дону, к турецкой крепости. А молнии по-прежнему сверкают. Вода клокочет. Поплыли струги вслед за дубами. – Коли убьют меня, – сказал атаман Каторжный, – ты станешь на мое место, Старой. Пойду я к крайнему бастиону. Тот бастион – сильнейший. Назад дороги нет! – А меня убьют, кто поведет ватагу? – спросил Старой. – Михайло Черкашенин! – ответил атаман, не задумываясь. Дед слушал; откашлявшись, сказал: – Все живы будем. А доведется помирать – помрем сынами Дона. Атаманский струг скользнул между другими стругами, выскочил вперед и поплыл перед плотами… Дождь хлестал немилосердно. Сверкали молнии на небе… Ваньку Поленова трясло как в лихорадке. «Эх, и угораздило же! – думал он. – Москва далеко, царь высоко. Сгинешь тут, а кто узнает? Ох, ноченька, не приведи господь!» Блеснула ярче молния. Дед, крестясь, сказал: – Речка Койсуга позади, а впереди Азов! Держись крепче! Дон раздвоился. Открылись рукава. Мечети показались над водой, четыре крепостные башни. Дальше каланчи поднялись из темноты: – Ну, почалось! Приречная стена четырехгранными камнями легла по берегу. В стене – бойницы черные. Дальше осветился вал высокий. За валом – главная стена: три длинных лестницы свяжи – и все же не взберешься. Чернота-темень, словно в пропасть плывут челны с притихшими казаками. Струги приникли к берегу. Походный атаман свистнул… Молния сверкала над Азовом. На небе клубились сизо-черные облака. |
