|
– Ну, пей!.. Попался жбанчик махонький, – улыбнулся Татаринов, подсовывая Меркушке огромный жбан с брагой. Хлебнул Меркушка, и еще больше развязало ему язык. – Слушайте, братцы, донские атаманы и казаки! По совести вам скажу, ничего не утаю. За все головой отвечаю. – Вали! Дьяк Меркушка начал говорить: – Алей-ага, братцы, был на Москве! – Ну, был! – крикнула казаки. – Знаем! Вали! – Подбивал он, стервь, царя стоять в войне с поляками. Мы-де поможем, пушки пришлем… А пушек не прислали. Людей не дали. Обманом дружбу держал… Бескоролевье ныне кончилось! Владислав сел на польский престол, собрал войско и осадил Смоленск. – Вали дальше! Знаем! – А войско там, донские атаманы, гибнет несчитанно! Бояре и дворяне, бросив полки, разъехались, чтоб поберечь свои поместья, воевода же Шеин один не устоит. Монастыри да гости пожертвований и займов не дают! Воеводами цари назначают людей знатных, да больше бестолковых. Военное дело отдали в худые руки иноземцев. Иноземцы дел военных не смыслят, а бояре-то лишь поборы выколачивать горазды. Иван Каторжный, мигнув Татаринову, подсунул Меркушке новый жбан браги. – А не ведомо ли тебе, – спросил атаман ласково и пытливо, – какая задержка казакам в Москве случилась? – Известно! – хвастливо сказал Меркушка, хлебнув снова браги. – Алей-ага всех казаков оговорил! – О-го-во-рил?! – Вот и рассовали казаков в тюрьмы. Он же – стервь! – персидского посла оговорил. Просил потом посол шатер за городом поставить – ему не дали. Просил погулять в прохладе за Москвой, потому что ныне весна, а у них в обычаях водится, что в жару гуляют и ездят по бахчам и виноградникам, – не разрешили… Говорил еще Алей-ага, что турецкий султан вскоре пойдет войной на кизилбашского шаха… А казакам донским, которые провожали Алей-агу в Москву, пристава рвали языки да ноздри! – Ох, сатаны! Перебить бы бояр да приставов на Москве! – А кому поименно рвали ноздри, дознать не довелось. Да говорили еще в Москве, что на Дон пошлют похвальные грамоты от государя… Вина на Москве пока что казаки попили много. Царь щедро пожаловал. – Пожаловал? Ну, забрехался ты, Меркушка, – разочарованно махнул рукой Татаринов, внимательно разглядывая дьяка. – Когда казаки пьют щедро, то их в ту пору не пытают и в тюрьмы не сажают. Я сам бывал в Москве и сам пивал вино, но – бог миловал – ноздрей не рвали мне и языка не жгли. Ой, крепко брешешь ты! – Меркушка врать не станет, – вступился за дьяка Григорий Нечаев, – то все похоже на правду, что он бает. – А какова мне прибыль врать? – проголосил Меркушка. – Четыреста казаков вы в Смоленск погнали? – Подмогу, брат, послали воеводам! – сердито буркнул Каторжный. – Подмогу вашу перебили?.. Хо!.. Соврал? – А врешь! Да мы еще подмогу выслали, – сказал Татаринов. – И ту подмогу также перебьют. – Он, ловко брешет, – сказал Татаринов. – На, пей да лезь повыше. Дьяка подсадили выше, на бревна. – Вали! Бреши! – Князь Пожарский во время Смутное в твердости стоял, без всякого шатанья, за государство Русское, был всенародно избран военным предводителем, – кричал, оглядываясь, Меркушка – спасал от захватчиков-поляков, – так вот его пожаловали землями, но к войску не подпустили. А потому не подпустили, что род Пожарских – из захудалых, незнатных. |
