Из царского возка вышел высокий и бледный атаман легкой станицы Наум Васильев. Три года он не был на Дону. В родной Черкасск вернулся, а с места сдвинуться не может. Глаза слезятся, волосы словно снегом посыпаны. Заплакал Наум Васильев, держа шапку в руках.

Тут подбежали Каторжный, Татаринов, дед Черкашенин, Демка, Афонька, Левка, Осип Петров, – слетелись казацкие орлы, целуют, обнимают товарища.

– Донские казаки! – взволнованно сказал Каторжный. – Недаром нашу землю греет солнце. Науму Васильеву слава!

– Слава Васильеву Науму! Слава!..

– Черкасск узнал? – спросил не скоро Татаринов. – Здоров ли? Гляди, какая честь. Возок-то царский! Добра-то, видно, привезли немало!.. Ой, казаки! Катите бочки с пивом! Душа горит. Слава Науму!

– Стойте, – сказал Наум в тревоге. – Добра-то привезли мы немало. А нелюбви да горя еще больше. Войдите-ка в возок. Кого привез – спросите.

Все кинулись к возку. Пестрит в нем все кругом: ковры и коврики. Ларец блестит. А в углу – согнувшийся человек в царской одежде.

– Кого привез? – со страхом спросил Иван Каторжный.

– Привез Алешу Старого; не узнал? – с горечью сказал Наум Васильев.

– Что-то не пойму! Бились, что ли, с татарами в дороге?

– Запытан Старой в Москве!..

– О господи! Кем же? Царем?

– Боярами. Да царь тут, видно, руку приложил.

– Ой, сатаны! – вскричал Татаринов. – Бояре? Которые из них?

Наум молчал.

Алешу Старого казаки вынесли из возка и положили на зеленую траву.

– О чем бояре думают вверху? Скажи, Алеша! – расспрашивали Каторжный и Татаринов.

Старой молчал. Один из казаков, подойдя ближе, промолвил:

– Пытал Старого холуй царя, пристав Савва Языков.

– Ну, доведись нам встретиться!

– Не без царя ж то делалось? Аль своеволие пошло в Москве такое, что и царей не стали спрашивать? – с сердцем сказал Каторжный.

– Вот выбьем дурь! – злобно кричал Татаринов. – Эко пошло куда! И при царе Иване Грозном не было такого. Нет, казаки, так дале не бывать! К сухому пороху искра сестрой не лепится. На волоске терпенье на Дону.

Старой встал на ноги, покачиваясь. Рот раскрыл, что-то хотел сказать, но не мог – лишь замычал: в дороге язык еще больше распух.

– Донские казаки! Что ж делать будем? – закипая гневом, крикнул Каторжный. – Клещами, что ли, жгли да рвали атамана?

– Ой, дяденька! – вскрикнул мальчонка-казачонок, приглядевшись к Старому. – Ой, губы спаленные начисто! – И побежал в страхе по улице.

Все казаки тогда, перебивая друг друга, гневно заговорили:

– Пожили в муках, хватит! Брать Языкова! На Дон смануть да в воду кинуть! Будет!

Татаринов, потрясая кулаками, допытывался у приехавших казаков:

– Где ж вы были, казаки? Сидели в кабаках?.. Черти! Как было дело?

– Алешенька! Соколик мой! – вскричала позади Татаринова баба в полушалке. – Что сделали с тобой, Алешенька?!

– Чья баба? – спрашивали шепотом. – Откуда взя­лась?

– То баба беглая, – ответил кто-то в толпе. – Ульяной Гнатьевной зовут.

– Вот что, Наум, – строго сказал Татаринов. – Посол куда девался? Любое нынче сотворю! Душа кипит. Показывай.

– В Азов посла свезли стрельцы, минуя Дон.