|
– Ах ты свиная голова! – кричала Марья. – Ах ты блудливая овца! Опять у Ксеньки Шалфиркиной назюзюкался, опять нализался! – И ударила она казака дубиной по голове. – Иных казаков, – бушевала она, – войско кричит в атта…маны! Иных кричит в есаулы! А он, глядите, люди добрые, ни богу свечка, ни черту кочерга! А твоя Ксенька Шалфиркина – паскуда! Костлявая, трухлявая, и шея у нее что у болотной цапли. В придачу – дура битая, – и снова ударила Серьгу дубиной. – Распроклятое житье! Кабы знала да наперед ведала, не стала б жить с таким вот чудищем! Ах, сатана! – Не колоти его, маманя, – всхлипывая, молвила Татьянка. – Не колоти! «Походный атаман» Степан поднял все малое «войско» и пошел на решительный приступ Марьиной землянки. Казачата перескочили плетни, забежали со двора слева и справа, окружили землянку со всех сторон. – Гей, люди! Выходите на волю, которые живы. Землянку подожжем! – А подкладывай-ка, Захарка, да поживее, камыш под угол! Несите огня, давай кресало! – командовал «походный атаман» Степан. В землянке затихло. – Которые тут творят смертоубийство, выходи! – кричал Кондрат Кропива. – Выходи! Выходи! – кричало все малое «войско». – Выходи на суд! На расправу! Тяни-ка Марью на майдан! Тяни ее к Татаринову! В землянке было тихо. – Ну, поджигай! Чего глядеть! – сказал Степан. – Чего ждать! Жги все под корень, да и ладно! Дверь скрипнула. К «войску» вышла Татьянка, вся в слезах. – Ой… Не дайте умереть папане моему, – сказала она, дрожа от страха. – А мы ее, Марью-змею, потянем к Татаринову. Он живо разберет. Зарубина, почуяв недоброе, забилась в угол чулана. Но случилось так, что Михаил Иванович Татаринов сам нагрянул к землянке с тремя казаками. Глянул. Нахмурился. – Кто бил так немилосердно казака? – спросил он. Закрыв лицо руками, Татьянка горько плакала. – Кто же это колотил так нещадно дитя малое? Серьга сказал: – Женка моя, злодейка! Паскудная баба, оседлала нас с дочерью да вишь как лупцует. Казачата стоят возле землянки, поглядывают на Марью, на Татаринова. Потом Степан сказал: – Марью бы в куль да в воду. А нет – на якоре ее повесить! Марья стояла уже перед атаманом Татариновым, вся красная, упершись в бока руками: – Почто ж он, ирод, с Ксенькой Шалфиркиной валандается… Почто ж он, пес… Била я его и всегда буду бить! Никто мне не указ. – А не клепай-ка! Казачка Шалфиркина – добрая казачка. О том все ведают в Черкасске. За оговор мы бьем плетьми нещадно. – Фить-ти! Атаман выскочил, нашелся! Вот, на тебе! – И сплюнула на землю. Серьга сказал: – Вот бог послал мне ягодку. Татьянка залилась слезами и побрела на улицу. И всем стало жалко такую терпеливую девчонку. У Ваньки Чирия даже слеза скатилась по щеке. – Да я ей, – кричала бешеная Марья, – уши до пяток оттяну, а нет, завтра же продам, как курицу, в неволю! Татаринов выслушал непристойную ругань бабы, позвал Татьянку и спросил: – Люба ли тебе твоя родная матушка? Она сказала: – Нет! – А батюшка родимый люб? Она сказала: – Люб! – А не пошла бы ты пожить в моей землянке? – Да хоть сейчас пойду! – А ты, Серьга, пустил бы ее к нам? – Помилуй бог, за счастье посчитаю. |
