|
– А, бисово отродье! – вскипел Матьяш. – Я, мабуть, родился без сорочки, та без штанив и помру! А Чириков свое: – Уйди!.. Великий государь пожалует тебя наградой щедрой: деньгами, сукном, чаркой золотой! Ты самым ближним станешь у царя!.. Эти наущения Чирикова случайно подслушал Панько Стороженко. – Ге-ге!.. – позвал он Петро Вернигору. – Иди до мене! Тут крепость продають да славу сажей мажуть!.. Гей!.. Казаки! Сюды стрибайте! Черта в пирьях поймав!.. Петро Матьяш швырнул на землю шапку и пошел к столу, где сидел атаман Татаринов. Остановившись перед атаманом, он надменно расхохотался: – Живемо мы добре, атамане, горе у людей не позычаем! По твоему указу девку мою продали в Персию? – Продали по приговору войска и атаманов! – хмурясь, сказал Татаринов. – А може, то мини и не по нраву пришлось! Я ж жинки не маю. Я ж такий голий, аж ребра у меня свитятьця! Коней мини не дали! Жинки мини не дали! Славы мини не мае! За вище ж я воював оцю поганюку-каменюку? За вище ж мини така от вас доля? – Да почто ты, Матьяш, слова недобрые молвишь? Опасной пошел ты дорогой. – А дила у нас не буде з вами!.. Отдай-ка мини половину Азова. – Не дело ты завел, Матьяш, – серьезно сказал Татаринов. – Так у нас дружбу не крепят, а службу так не служат! Ты радость омрачаешь нашу… Попутал тебя нечистый. – А я требую: отдайте мини половину города, половину свинца да пороху! А то я зараз все вийско Запорижске подниму да перебью кого надо будет. Панько Стороженко и Петро Вернигора стояли тут же сзади Матьяша. И запорожские казаки собрались сзади него. Панько спросил: – А яку тоби половину дать? Оту або оцю? Оту, що до рички иде, альбо оцю, що в степь веде? – Оту, що до Дона веде! – ломаясь, ответил раскрасневшийся Матьяш. – Берить его, хлопци, за ноги да за руки, – крикнул Стороженко, – та понесем Петро до его половины! Запорожцы схватили Матьяша, понесли с шумом на Приречную стену и оттуда сбросили в реку. – Ото будет, хлопци, его половина! – сказали обозленные казаки. – Нехай вин выкарабкается альбо плыве к турецкому султану в гости! Казаки лихо плясали. Нечаев и Серапион лежали пьяные под возом. – В Москве одни кресты да церкви, – сказал, обнимая Серапиона, Нечаев. – Да что в Москве, – хрипло отозвался Серапион, – в Казани да в Астрахани церквей не меньше. Того добра повсюду много, а правды нет нигде! Мы голые с тобой, как бубен! – Зато остры, как бритва, – сказал Нечаев. – Нам хоть грамоту чернить, хоть вино из бочки пить, хоть печати ставить – рука набита. – Расскажи, Григорий, про попов московских, охота слушать. Я по Москве тоскую. – А что сказать? Трещит в башке, словно скребут там кошки! Э, вот припомнил, брат Серапион! Бывало, на Москве попы на трапезу сойдутся, – такая канитель пойдет… Серапион подхватил: – Верти волосья длинные… Занятно! Говори! – Все в рясах черных. В клобуках… А посредине стол под белой скатертью, подвязанной внизу, как конский хвост. Свет через сводчатые окна в хоромы льется… О господи, и пили же! Отец Наседка напивался до потери риз. Вина, братец Серапион, бывало всякого и лилось несчитанно. Свечи горят!.. От пива болит спина, а от меда – голова. Серапион задумчиво подсказал Гришке: – Свет через сводчатые окна в хоромы льется… Занятно! Дальше говори! – Свечи горят… – загнусил Нечаев. |
