– Чего?

– Понимаешь, разлюбезный мой Иван Тарасович, – терпеливо пояснил я, – людям, особенно простым, для того чтобы выйти из дома, бросить все дела и начать бузить, нужна веская причина. Вот я и хочу, чтобы ты ее сыскал. Отчего народ озлобился?

– Так доискаться-то немудрено, – приосанился, услышав, как я назвал его с «вичем», Грамотин. – Перво-наперво народ начал злобиться от оскудения. Цены на хлеб и прочую снедь за последний месяц поднялись без малого на треть, а накануне начала бунта взлетели разом почитай вдвое от прежних.

– Продолжай.

– Отчего так случилось, не скажу, потому как сам покуда не уяснил, а грех на душу брать не желаю. Сам-то я тем часом в Серпухове обретался, службу тебе справляя. Но разумею, не обошлось тут без сговора. Как пить дать, обуяла купчишек жадность. А с другой стороны, обеднел народишко, особенно голытьба, вот и решились на разбой! Но что хуже всего, власти московские при начале возмущений никак себя не показали, а ведь тогда еще можно было дело миром решить. Припугнуть торгашей или государевы амбары отворить, чтобы цены сбить. Но куда там, разве им есть до того дело? Затворились за высокими стенами, а опричь боярских дворов хоть трава не расти!

– С этим ясно. Что дальше?

– Другая причина – множество иноземцев, понаехавших в Москву. Места им в Немецкой слободе разместиться не хватило, вот подьячие в приказе от невеликого ума и надумали расселять их по избам горожан. Те, понятное дело, друг с дружкой не то что договориться, но и уразуметь не смогли. Сами, поди, ведаете, ваше величество, обычаи да привычки у всех разные, оттого всяческие нелепицы и обиды взаимные. От них же и до драки с поножовщиной недалече. Посему мыслю так: надо всех приезжих как можно быстрее по разным местам расселить. Пусть строятся, землю пашут, ремеслами занимаются, а плоды трудов своих на рынках продают. А у продавцов не про веру, а про цену спрашивают.

– Разумно говоришь. Продолжай!

– Ну и напоследок, государь, не велите казнить, коли по скудоумию что не так скажу. Была и третья причина.

– Говори, – разрешил я.

– Смерть государыни тоже народ взбаламутила, – решительно начал дьяк. – На немцев клевещут, мол, они ее со свету сжили, за вероотступничество. Понятно, что глупость сие, но слухи такие в народе ходят. Простите, государь, если неладно сказал, а только утаивать правду не в моем обычае! Сам не раз про то слышал и в опросных листах читал…

– Это все?

– Нет. Но про то мне и думать соромно, не то что августейшей особе в глаза сказать.

– Господи! – не выдержал я. – Где же ты таких велеречивых оборотов понабрался? Сказано тебе, говори прямо!

– Помилуйте, ваше величество!

– Пока вроде не за что казнить, так что и миловать не к спеху. Говори, собачий сын, хватит из меня жилы тянуть!

– Толковали иные, что вы, государь, постов не соблюдаете, телятину едите и к блуду склонность имеете. Царицу сами со свету сжили, чтобы девок распутных в Кремль водить! – разом выпалил дьяк и зажмурился.

– Твою ж мать! – только и смог ответить я на это. – И многие такое плетут?

– Слава богу, нет. Тем же, кто осмелился, я уж хотел было приказать языки подрезать да поостерегся от самовольства. А ну как ваше величество пожелает следствие провести? Потому прошу высочайшего разъяснения: что дальше делать?

– Ни хрена не делать, – отмахнулся я.

– Как же это?!

– Да вот так! Если начнем людей калечить за разговоры, сразу все узнают и подумают, что это правда.