Я нашла на заднем сидении машины рубашку с длинными рукавами и надела поверх футболки, чтобы скрыть радугу синяков на руке. Посидела некоторое время, откинув голову назад, пытаясь мобилизовать силы для дальнейших действий. Сил не было. Было только четыре часа, а я чувствовала, что день длится вечно. Так много вещей тревожило меня.

Тэп, с его ружьем, заряженном солью. Исчезнувшие 42 тысячи долларов. Кто-то маневрировал, ускользал туда и сюда, как расплывчатая фигура в тумане. Я ловила ее взглядом, но разглядеть лицо было невозможно.

Я выпрямилась и завела машину, направляясь в город, чтобы поговорить с Ройсом.

Нашла больницу на Джонсон, всего в нескольких кварталах от школы, приземистой и неопределенной архитектуры. Никакой премии архитектору.

Ройс лежал в лечебно-хирургическом отделении. Подошвы моих сапог жалобно поскрипывали на отполированных виниловых плитках. Я прошла сестринский пост, следя за номерами палат. Никто не обращал на меня внимания, когда я шла по коридору и отводила глаза, проходя мимо открытых дверей. Больные, травмированные и умирающие практически не имели никакого уединения. Краем глаза я видела, что большинство из них лежат в кроватях, в окружении цветов и открыток с пожеланиями выздоровления, с включенными телевизорами. Пахло зелеными бобами. Мне всегда кажется, что в больницах пахнет консервированными овощами.

Я подошла к комнате Ройса. Остановилась на пороге и отключила все чувства. Вошла.

Ройс спал. Он выглядел, как пленник, края кровати подняты и трубки для внутривенных вливаний, как привязь, соединяли его со столбом. Голубой пластиковый конус для кислорода покрывал его нос. Единственным звуком было его дыхание, слабо выходящее из губ, как прерывистое похрапывание. Зубы его забрали, видимо, чтобы не покусал себя до смерти.

Я стояла возле кровати и смотрела на него.

Он вспотел, и волосы слиплись на лбу длинными прядями. Руки лежали на простыне ладонями вверх, большие и худые, пальцы подергивались время от времени. Снились ли ему, как собаке, его охотничьи дни? Через месяц его не станет, этой массы протоплазмы, движимой бесконечными раздражителями, мечтами, неисполненными желаниями.

Проживет ли он достаточно, чтобы получить то, что он хотел больше всего — своего сына, Бэйли, чью судьбу он вверил моему попечению?

18

В пять тридцать я стучала в дверь Шаны Тимберлейк, уже убежденная, что никого нет дома.

Ее зеленого «плимута» не было на месте. Окна коттеджа были темны и задернутые шторы имели глухой вид необитаемости. Я безуспешно подергала дверь, всегда заинтересованная в инспекции чужой собственности без свидетелей. Уж такая у меня особенность.

Я быстро обошла дом, чтобы проверить заднюю дверь. Шана вынесла еще один мешок мусора, но через кухонное окно я видела новые кучи грязной посуды и незастеленную постель. Дом выглядел, как ночлежка.

Я вернулась в мотель. Больше всего на свете мне хотелось преклонить голову и поспать, но это никак не получалось. У меня было слишком много работы, чтобы сделать, и слишком много неприятных вопросов, чтобы задать.

Я вошла в офис. Как всегда, за стойкой никого не было, но я слышала, как Ори разговаривает по телефону в гостиной. Я проскользнула под стойкой и вежливо постучала по косяку.

Ори подняла глаза, увидела меня и приглашающе махнула рукой.

Она резервировала помещение для семьи из пяти человек, обсуждая спальное место на диване, кроватку для ребенка и раскладушку, с разными вариантами стоимости.

Максин, уборщица, пришла и ушла, с очень малыми доказательствами своей эффективности.

Все, что она сделала, насколько я могла видеть, это протерла несколько поверхностей, оставив следы масла для мебели, на которых собиралась пыль. Покрывало больничной кровати Ори теперь было замусорено газетами, вырезками и старыми журналами, вместе с таинственной коллекцией купонов и рекламных объявлений, которые аккумулируются на краю стола везде.