Я тем временем подбежал к мотороллеру, стал выбрасывать на землю шкурки. Димка тоже подскочил и принялся железным прутом крушить хилое трехколесное создание. Очухавшийся сынок пытался встать и помешать нам, но отец хрипло крикнул ему:

- Не лезь, Егорка! Не лезь...

И закашлялся. Заплевал кровью. Сын кинулся к нему. А мы, совсем потеряв головы, озверев от безнаказанности и ярости, крушили их старенький драндулет. Нас пытался остановить хозяин, он что-то кричал и махал на нас сучковатой палкой, но мы словно оглохли. Нас хватала за рукава, смешно подпрыгивая на больных ногах и плача в голос, хозяйка, она совала нам и рассыпала по земле деньги, и наши, и те, что дали ей избитые нами мужики.

Остановились мы оба, как по команде, словно внутри нас что-то выключили. Тетка сидела на земле, протягивая нам скомканные деньги, порванные и растоптанные. Парнишка, не совсем ещё придя в себя, тормошил отца, которому, судя по всему, было совсем худо. Голова у него все время заваливалась набок. А к нам подскочил дед, хозяин.

- Вы чего это, ребятки?! - напустил он на нас. - С ума посходили, что ли? А ну, марш в машину!

Мы с Димкой топтались, никак не могли сообразить, что же предпринять и что это на нас нашло... Мы искренне жалели уже о случившемся.

- Вы бы и вправду, мужики, шли по домам. Ехали бы отсюда, - подошел к нам здоровенный дядя из соседнего дома. - Не стоит оно того, чтобы людей так долбить. Не годится так-то. Идите отседова, не ровен час озлится народ, поломаем мы вас тут, уходите от греха.

Мы огляделись. Вокруг и вправду стали собираться на шум соседи. Мы переглянулись и решили действительно уехать поскорее. Не то чтобы мы боялись, но не хотелось устраивать побоища. И так уже дел наворочали.

Пока мы садились в рафик, я осмотрелся. На нас недобро уставились немногочисленные соседи, но подходили ещё люди.

Хозяйка и пострадавшие в обнимку уходили в дом, на дорогевалялись разбросанные шкурки и потоптанные, грязные деньги. Мужики поднимали завалившийся набок мотороллер, что-то горячо обсуждая, наверное, серьезность поломок. Вроде как никто нами не интересовался, было ощущение, будто вокруг нас выросла стена.

Это ощущение не покидало нас и в последующие дни. Да и не просто ощущением это было. Люди стали меньше и неохотнее идти на контакт, на рынке старались вообще с нами не разговаривать.

Мы тоже как-то потускнели, замкнулись каждый в себе, и как ни тормошил нас Манхэттен, работали без прежнего азарта. Все теперь казалось неинтересным и грязным. Да и деньги за закупку мы почти израсходовали, даже сэкономили на взятках, поскольку особо не пришлось ни от кого отмазываться.

Рэкета такого, как в Москве, на рынках здесь не было, где-то, судя по всему, за нас замолвил словечко Хлюст, так что все пока шло достаточно спокойно. Мы закупили последние партии товара, сообщили Хлюсту, что готовы в дорогу, и попросили обеспечить отправку. Затем уже сами связались с Крестом и доложили ему, что требуются средства для отправки. За что и получили втык. Велено было держать связь через "известное нам лицо", то есть, как мы поняли, Хлюста. И звонить только в крайних ситуациях.

Мы сидели дома, упаковывали товар и передавали его по частям Хлюсту, который подъезжал поздними вечерами, вечно в последнее время чем-то озабоченный и недовольный. Его помощники молча грузили машину, он сам стоял в стороне, считая вместе с Манхэттеном тюки, потом расписывался в тетрадочке, которую ему подсовывал Алик, хотя поначалу он яростно этому воспротивился.