- Все назад! - заорал я. - В доме заложник! Один выстрел - и он будет убит! Всем отойти!

Я пошарил глазами, увидел над улицей большой орех, могучий и высокий, с развесистой кроной, и ударил в самую гущу из автомата. На плечи и головы милиции посыпались труха, листья, ветки. Это заставило их отступить, пригибаясь.

- Не стрелять! В доме заложник! Всем отойти! - командовала в мегафон капитан Павлова своими растерявшимися сотрудниками.

Милиционеры отошли, отбежали, присели за машинами, укрылись за заборами соседних домов.

А Натуся, как только стрельба прекратилась, поднялась и пошла вперед, оправляя длинную юбку и выставив перед собой весьма увесистые кулаки, что-то грозно бормоча и нехорошо сверкая глазами.

Я попятился перед этой надвигающейся грозой и юркнул в дом, она рванула за мной следом. Я ворвался вихрем в комнату и, схватив с дивана её мужа Васю, метнул его ей навстречу, прямо в могучие объятия этой женщины-воительницы.

Она прижала его к своей необъятной груди, погладила по реденьким волосикам, потом отстранила на расстояние вытянутой руки, посмотрела на него пристально и спросила:

- Василий, а што это тут за мушшины?

- Натуся, это гости. Соседи. Москвичи. Ты же их видала...

- Да всех я вас, мужиков, пьяниц и коблов, видала. Куда баб позапрятали?

И она слегка тряхнула его за руку, отчего мне показалось, что сейчас из него вывалится весь скелет. Но Василий оказался мужиком жилистым и выдержал. Она шагнула ко мне, и я невольно попятился. Я не был настолько уверен в себе, чтобы разрешить ей дергать меня за руки.

- Натуся, - стараясь говорить грозно, произнес я. - Мы взяли твоего мужа в заложники.

- И тебя мы тоже объявляем заложницей, - выступил вперед Манхэттен.

Это он зря, это он явно погорячился. Натуся оставила в покое своего мужа и сграбастала в охапку не успевшего отскочить Манхэттена.

- Заложницей, говоришь? - спросила она, положив Манхэттену на плечи свои большие, как две сковороды, руки. - Ты чего сутулишься? Ты смотри мне в глазы. И чего ты гримасы корчишь? Вот и все вы, московские, какие-то придуркнутые.

- Пошшш, пушшш, - пытался что-то сказать, сдавленный её железными пальцами Манхэттен.

- Вот-вот, кроме пшиканья ничего и сказать не умеете. Один пшик в вас, московских. Потому у вас и бабы такие ледащие. Заложницей он меня берет! Тоже мне, султан какой. Ты поперва свою бабу обслужи как надо, а то ему ещё и заложницу давай.

- Это наложницу обслуживают, а не заложницу, - попытался пояснить разницу Манхэттен.

- Тю на тебя! Наложницу. Я тебе так наложу, что ты полные штаны у меня наложишь.

Манхэттен в её руках как-то весь посинел и стал похож на охлажденного цыпленка, передержанного в витрине сельпо. Ручки и ножки его мотались, словно весь он был на шарнирах.

- Слышь, Натуся, - робко вступился Вася, отойдя на некоторое расстояние. - Оне это, оне нам заплотют.

- Это как? - живо заинтересовалась Натуся, тут же выпустив Манхэттена, который поспешил отойти от неё подальше.

- Ну известно как, - пояснил муж, - деньгами.

- Брешет? - спросила она меня, прищурясь.

- Да нет, почему? - спросил я.

- Я знаю, почему он брешет? - развела Натуся руками. - Он всегда брешет.

- Я хотел сказать, что он правду говорит, - остановил я её начавшееся наступление на мужа. - Мы действительно заплатим за все неудобства. За то, что мы вашего мужа в заложники забрали.

- Да не, чего там, - вдруг подобрела она. - Какие там неудобства? Ежели за деньги, берите. А сколь платят-то?

Это она уже спросила у мужа.

- Не сказали ишшо, - ответил он, ежась.

- Брешет? - опять повернулась она ко мне.

- Да почему брешет? - устало возмутился я. - Мы просто ещё не говорили о сумме.

- Так чего ж вы? Говорите да забирайте его. Только по голове не бейте.