А его тяжесть на мне! Его жар! Это невозможно сказать, описать, выразить! Это было что-то за гранью хорошего или плохого, приятного или неудобного. Это было эйфорией в чистом виде. Чем-то, о чем я даже не подозревала раньше, но уже мечтала никогда не терять.

И даже больно не было, хоть я искусала свои губы, пока сидела в той проклятой квартире. Но и не думая жаловаться, я неумело, наверное, но с таким же диким желанием отвечала на каждое движение губ Сергея, вдруг осознав, что могла лишиться этого всего: и его, своего Сергея, и этого горько-сладкого, обжигающего, надрывного первого поцелуя с любимым человеком. Что меня могли просто растоптать, уничтожить, убить.

Потому, наверное, сейчас я так отчаянно впитывала в себя каждое мгновение.

Тишина в комнате звенела и горела, словно воздух нагревался от наших тел.

Рука Сергея, освобожденная от необходимости меня поддерживать, уже скользила по моим щекам, по шее, по всему телу, словно повторяя изгибы, узнавая, исследуя. Второй ладонью он так и наматывал мои волосы на свои пальцы, будто боялся, что я отстранюсь или опять куда-то пропаду.

А мне так жарко было. И хорошо, и сладко-больно, томяще и тягуче. Куда сильнее, чем когда я просто мечтала о нем. И весь страх, все опасения, что я не успею, не смогу уже рассказать Сергею о том, что чувствую, вдруг выплеснулись, превратившись в такую физическую потребность познания тела этого мужчины, моего любимого, которой я не знала никогда прежде.

И он будто ощущал то же самое.

Его губы отпустили мой рот, и я застонала от недовольства. Но тут же задохнулась, потому что Сергей спустился к моей шее, целуя каждый миллиметр кожи, его пальцы заскользили по передней планке моей кофты, расстегивая маленькие пуговички.

Медленно. Очень. Не было сил терпеть.

Я открыла рот, чтобы сказать – их не обязательно расстегивать, можно стащить кофту через голову. Но у меня не хватило сил – так нежно, так алчно он касался своим ртом моего тела, высвобождаемого из-под этих пуговичек! И вместо слов из моей груди вырвался тихий стон. Я выгнулась, зная, что дрожу. Вцепилась пальцами в затылок Сережи, сильнее прижимая к себе его губы, уже добравшиеся до небольшого кружевного цветка, пришитого к соединению чашечек бюстика. Скрестила свои ноги на его спине, вдавливая все свое тело в Сережу.

И он застонал. Это даже был скорее низкий выдох, когда его рот накрыл мою грудь. Еще осторожно, словно пробуя, но уже сейчас чуть прикусывая, хоть и не пресекая границы ткани бюстгальтера.

А потом Сергей вдруг замер и резко выдохнул, с болью, которую я ощутила физически. Приподнял голову. И я почувствовала, как его пальцы прошлись по моим ребрам. Слева. Там, где должен был находиться порез, о котором я, если честно, забыла в угаре этого бешеного желания.

- Господи, Бабочка. Бабочка моя, прости! – с той же болью и сожалением просипел Сергей, едва ощутимо проводя по самому порезу.

И вдруг резко наклонился, прижавшись к нему губами. Целуя грязную кожу вокруг этого пореза. Так, как я по телеку видела, истово верующие целуют иконы и ларцы с мощами святых. Словно поклоняясь, пытаясь искупить все свои грехи и вину.

Меня затрясло так, как не колотило от слов Малого. Но не от страха, а от такого чувства, такой силы эмоций к этому мужчине, которым я не знала ни названия, ни возможности выхода. Казалось, даже если закричу сейчас во весь голос, как люблю его – не сумею облегчить этого напряжения, разрывающего мою душу.

И тут все внезапно прекратилось, совершенно сбив меня с толку и лишая происходящее всякого смысла. Сергей вдруг уперся локтем в матрас, и хоть продолжал лежать на мне, хоть его пальцы все еще поглаживали мои ребра, и путали волосы – посмотрел на меня иначе. Так, как смотрел семнадцать лет до этого.