Как маленький червячок, какими-то нелепыми поступательными движениями, я заползла на руки к Сергею, продолжая захлебываться кашлем, прижалась щекой к его животу. Реагировать на что-то не было сил. Я слабо кивала или мотала головой на его вопросы, которые не очень хорошо понимала, и думала, думала, думала, все больше погружаясь внутрь себя самой.Сергей

В следующие три дня моя жизнь превратилась в ад. В самом прямом смысле этого слова. Когда Малый выкрал Бабочку, я искренне верил, что хуже может быть, только если не успеть ее вытащить. Но тогда у меня была цель, на которой я мог сосредоточиться и бросить все силы для спасения Светы.

Сейчас у меня не было цели. Только хаос, неуверенность ни в чем и… Тишина.

Она перестала со мной разговаривать. Вообще.

За следующие три дня Бабочка не произнесла ни слова. И пусть она молчала не только со мной, но и с Ариной Михайловной, и с врачом, который ее обследовал, и с медсестрами, которые теперь посменно дежурили у нас в доме, ставя ей капельницы и делая уколы – меня убивало то, что Бабочка мне не говорит ни слова.

Полный абсурд, конечно. У нее начался бронхит, который буквально в течение суток перешел в пневмонию, несмотря на то, что я сразу выдернул из постели врача, у которого Света профилактически наблюдалась с момента переезда. Я отвез ее в больницу для анализов и рентгена, проследил за всем, чтобы точно быть уверенным, что для ее лечения делается абсолютно все, и все равно немного не успел.

Хреновый день. И ночь. И вся неделя, если честно. Нам с ней конкретно не везло.

Но, ладно, сейчас ей уже становилось лучше. Сегодня, на третий день болезни, температура не поднималась выше тридцати семи и четырех. Антибиотики внутривенно явно помогали, врач не соврал. Казалось бы – причин, чтобы мозг рвало – больше, чем достаточно, а меня буквально трясло от того, что Света все это время молчит.

Нет, она не отворачивалась, если я заходил в комнату, не отодвигалась, если садился на постель. Наоборот, старалась залезть ко мне на руки. И за эти дни немало часов проспала, лежа у меня на груди, в то время как мы оба старались делать вид, что из ее руки не торчит иголка с трубкой, по которой медленно стекают капли лекарства. Знаю, что вел себя непоследовательно и по-дурному, но у меня не было сил отстраняться, настаивая на том, что эпизод после ее возвращения был помешательством сознания. Я не мог отказать Свете в своем тепле, силе и поддержке. Своей любви, которую стоило бы запихнуть поглубже, по-хорошему. Не мог остаться за гранью отношения «любимого дяди». Я преступил эту черту тогда, и сейчас то и дело срывался, принимаясь покрывать поцелуями ее лицо, волосы, веки, когда у Бабочки держалась лихорадка. Я обнимал ее, позволяя полулежать, опираясь на меня, когда ее так мучил кашель, что Света задыхалась. Не мог просто потрепать ее по плечу, сказав: «ты поправишься» и довериться только медперсоналу. Честно говоря, хоть я сам ни черта не смыслил в медицине, мне казалось, что все эти люди в халатах ее угробят, если я не буду постоянно следить за ними и всем, что они делают Свете.

Вероятно, уже через пару часов этого наблюдения и врач, и медсестры были не прочь угробить меня самого. Но я платил им очень хорошие деньги, так что они терпели, хоть и выразительно косились в мою сторону.

Плевать я хотел на их взгляды.

У врача, кстати, была теория касательно молчания Светы. Он считал, что похищение и пребывание в руках Малого, пусть и настолько кратковременное, вполне могло спровоцировать сознание подростка замкнуться и стараться таким образом отгородиться от ужасов внешнего мира. Тем более после недавней смерти родителей. Чтобы защититься.

Не знаю, может он и был прав. Меня же сам факт этого молчания просто доканывал.

И будто этого всего было мало: началась другая чехарда. Пресс-секретарь СБУ обратилась ко мне с разрешения своего руководства и благоволения Мартыненко, с просьбой позволить журналюгам снять репортаж о «доблестной работе спецслужб, спасших мою бедную племянницу».