Они уселись на пни и молча закурили. К западу, там, где солнце завершало свой отход ко сну, образовалась тяжелая гряда грозовых облаков. За окнами хижины время от времени слышался лишь шелест листьев, рассекаемых возвращающимся к своим птенцам дроздом, да порой, совсем близко, шараханье зайца в чаще. Ближе к Бельгии далекие синеватые разливы переходили уже в ночную мглу. По небу с трудом передвигался тяжелый свод облаков; на краю горизонта над лесом сквозь сгущавшиеся сумерки начинало пробиваться трепетание зарниц. Вечернее успокоение не было сном; овеваемая этим далеким трепетанием земля, казалось, все внимание теперь сосредоточила лишь на тяжелом колпаке, который с каждой минутой все выше поднимался в небо. Несколько капель одна за другой упали на покрытую жестью крышу, затем все стихло; жженый запах пыли поднялся от почвы, донося до ноздрей всю силу жары.

— Странная весна, — сказал Гранж, расстегивая куртку. — Улегся бы на траве и спал.

— Точно, — согласился Эрвуэ. — Не хочется возвращаться.

— Давай дойдем до Сенс-де-Брэ. Взглянем на проволочные заграждения.

Как только они очутились на едва заметной тропинке, которая вела к границе — настоящая тропа контрабандистов, — в ноздри им ударил запах прогорклой зелени, придавленной к земле надвигающейся ночью, дурманящий больше, чем запах свежескошенного сена. Время от времени к самому лицу поднималась пелена прохлады, внезапно холодившая виски; все выбоины на дороге были еще затоплены лужами от последних гроз. Сквозь ветви над ними проглядывала лента желтого света, стремительно поглощавшаяся тяжелой грозовой тучей. На этой зигзагообразной тропе очень быстро терялась ориентация. Знакомое блаженное чувство охватывало Гранжа; всякий раз, проникая в темноту леса, он как бы окунался в свободу.

— Как будто бы пришли, господин лейтенант.

Они услышали позвякивание консервной банки. На одном из поворотов тропинку пересекали заграждения: они наткнулись на проволоку прежде, чем увидели ее. По ту сторону границы тропинка ныряла в неглубокую лощину, по которой уже стелился шлейф тумана — липкий и ровный, как дым от ситары. Бельгийский склон вновь довольно резко шел вверх, образуя заросшую травой и обезлесенную возвышенность, кое-где усеянную молодыми елочками. Слабый свет взошедшей и пока не укрывшейся за тучей луны цеплялся за этот ровный скат и, смешиваясь с остатками дня, превращал поляну по ту сторону туманного пруда, за темными конусами его елей, в запретное и немного сказочное место — не то в гульбище эльфов, не то в поляну для шабаша. За хребтом, к которому поднимался луг, меж деревьями проступал конек очень низкой крыши — очевидно, хижина угольщиков или лесорубов.

— Дела теперь идут еле-еле, — сказал Эрвуэ, кивнув в сторону крыши. — Заграждения все-таки им мешают.

— Хижине?

— Проводникам. Это тайник контрабандистов.

Мало-помалу Гранж понял, почему он любил брать рвуэ в свои ночные походы. Того завораживала граница. Он в подробностях знал и примитивные, и хитроумные ее тайники, умел различать ночных крылатых хищников, семенящие шажки обитателей нор. Гранж чувствовал, что ничто не сближает их больше, чем эти короткие разговоры шепотом, перемежаемые молчанием, эти долгие ночные подслушивания, когда они вместе патрулировали, рукой в перчатке нащупывая в темноте, как поручень, невидимую проволоку колючих заграждений. Их связывала линия жизни, одиноко протянувшаяся сквозь тяжеловесную ночь.

— Ремесло не приносит больше дохода, — поморщившись, опять подал голос Эрвуэ. — К тому же они заняты в других местах.