— И вы смеете ко мне заявляться? — удивлённо спрашивал Жебокрицкий. — После всего?

— Сударь, нас с вами всеми правдами и неправдами пытаются стравить. Должен оставаться честным, потому скажу, что ваше общество не доставляет мне никакого удовольствия. Между тем я предлагаю вам что-то вроде военного перемирия. Давайте покараем всех тех, кто устраивал пожары, — сказал я, переступая через нарастающий внутри протест.

Жебокрицкий, до того сидевший на стуле, наконец, поднялся и стал расхаживать по комнате, заведя руки за спину и хмуря брови, но ко мне навстречу не шел. Я не препятствовал мысленным процессам в голове своего соседа. Ему есть о чем подумать.

Как только я проводил Эльзу до первого поста на границе моего поместья, на котором дежурили три дружинника, то сразу отправился к домой, оставив вдову дожидаться Вакулу и Прасковью. Тратить еще часа три на то, чтобы составить компанию фрау Шварцберг, было бы не рационально.

Рядом с домом, на спортивной площадке, уже тренировались казаки Картамонова и один десяток моих дружинников. Было видно, как мужики оживились, наверняка все ожидали от меня каких-то новеньких приёмов, очередного шоу, но я разочаровал бойцов. Здесь и сейчас нужно было сопровождение. К Жебокрицкому в одиночку ехать небезопасно.

Взяв с собой, прежде всего, картамоновцев, так как они были поголовно лошадными, я поскакал к своему соседу. Пока я не стал трогать Олену, так как с ней нужно будет вдумчиво поговорить. То же самое следовало сделать и с Архипом, но даже хорошо, что я его по-быстрому отправил к праотцам, не без его же помощи. Как только я скинул мужика в лесной овражек, сразу стали появляться крестьяне. Увидели бы они барина по локотки в крови, а рядом стонущего от невероятной боли мужика, что подумали бы? Того и гляди, что побежали бы жаловаться, благо, что могли быть крепостными.

Ну, а с отравительницей придётся разговаривать очень плотно и предельно жестко. Не люблю эти дела, особенно в отношении женщин, но философия французская здесь мне в помощь! А ля гер ком, а ля гер! Надеюсь, что она не такая упертая, как ее сообщник.

— Вы разве уже знаете, кто против вас и меня играет? — спрашивал Жебокрицкий.

— Кто именно поджигал, полагаю, догадываетесь уже и вы. Не так ли, ведь вам известен факт пребывания в Луганске некоторых сомнительных личностей, которых можно было бы назвать бандитами? Не хотите ли вы, Андрей Макарович, по этим обстоятельствам проглотить обиду? — сказал я

Но по выражению лица своего собеседника быстро понял, что никаких обид он прощать не намерен.

Пусть Жебокрицкий и был трусом, ведь ранее он сделал всё, чтобы якобы не услышать моего вызова на дуэль. Но, как часто это бывает с трусливыми людьми, он был злопамятным и жаждал отомстить и за свой материальный ущерб, и за «душевные» травмы. Но мстить не собственноручно, а посылая, хоть и на убой, иных.

— Кто же за этим стоит? — с нажимом спрашивал Жебокрицкий. — Что вам известно?

— Вам не все ли равно, драгоценный сосед? Я не знаю, — солгал я. — Уберем исполнителей. Нельзя просто так приходить на наши земли и жечь. Благо, что люди не погибли.

Мой спич про людей был явно не понят. Наверное, для Андрея Макаровича лучше сжечь пару человек, чем лишиться большого, доверху наполненного зерном амбара.

И никаких имен сильных мира сего. Я понимал, что если сейчас позволю себе произнести фамилию Кулагина, то напрочь уничтожу тот зародыш решительности, который можно было бы наблюдать в глазах соседа-помещика. Он может строить козни, плести паутину интриг, но Жебокрицкий не боец. Было видно, что его пугает моя напористость и то, что я его призывал решить вопрос с ростовскими бандитами жёстко и наповал.

— Вы, однако, что же, предлагаете просто прийти и перестрелять всех ростовских Иванов? — спросил Андрей Макарович.