— Значит, господин Шабарин, вы признаваться не желаете, но я вижу и знаю, что именно вы причастны. Воля ваша, что не признаетесь. Враг ваш в Екатеринославе, и если есть какая возможность для того, чтобы выжить, то используйте ее. Но еще… У вас есть люди, способные решать задачи. У меня таких людей нет, — начал выкладывать свое предложение Федор Васильевич Морницкий.

— А как работает разведка? Разве это не их дело? — спросил я, даже поудобнее устроившись для такого разговора.

Мне было крайне интересно. Я пока живу в некоем небольшом мирке, в то время, как в России не прекращается война. То, что сейчас происходит на Кавказе — ни что иное, как полноценная война. И выходит, что есть на руку нечистые даже и русские люди, которые потворствуют контрабанде. Что ж… Я бы и не против помочь в деле охранения государства, вот только мои силы пока столь невелики, что следовало бы отказаться. Господин полицмейстер их явно переоценивал.

— Я, как человек, всей душой любящий Россию, не могу оставаться безучастным, но… — я помолчал, подыскивая слова — мне не хотелось в этом признаваться. — Силы мои… У меня нет таких отрядов, чтобы вступать в войну с контрабандой, или даже с бандитами. Но я скажу вам, что это лишь пока… Я рассчитываю иметь добрую охрану и тех, кто мог бы помочь и вам.

— Господин Шабарин, мы оба знаем, что вы, так или иначе, но причастны к случившемуся в Ростове. Вы были в гостинице, мой человек сопровождения даже узнал в одном из охранников, которые меня нынче останавливали на въезде в поместье, того, кто также жил в гостинице в тот промежуток, когда приключились пожары. Я, знаете ли, не столь глуп, чтобы не отслеживать ваше перемещение в городе после того, как мне указали содействовать вашему проигрышу. И я, заметьте, даже не задаюсь вопросом, куда делась небольшая партия оружия, что была на складе, ранее мной опечатанном. Так что извольте всё же со мной сотрудничать. И если мне понадобится ваша помощь, то я буду вынужден обращаться именно к вам, — строго, с нажимом, проговорил теперь полицмейстер.

А вот уже и все карты вскрыты.

— Может, вы, Федор Васильевич, денег желаете за то, чего я не совершал? — сказал я, изготавливаясь к пикировке.

— Не надо меня оскорблять, у меня, знаете ли, шкура толстая, по службе полагается. Деньги не нужны… от вас. И я не стану с вами ссориться из-за того, что вы, к моей грусти, так и не поняли моих мотивов. Но я помню, что такое честь, я хотел бы эту самую честь… восстановить, — отвечал Марницкий, продолжая буравить меня взглядом. — Я должен встать на сторону закона.

— Значит, вы, Фёдор Васильевич, хотите, чтобы я содействовал вам, если на то придёт нужда, участвовать в операциях, кои могут пойти лишь на благо нашему Отечеству? — спросил я.

— Именно так, — отвечал полицмейстер.

— Но я оставляю за собой право выбора: участвовать либо же нет. Одно лишь вам скажу, что если нужно будет для блага Отечества, и я посчитаю, что это именно так, то я всемерно буду помогать, как это сделал бы и любой добропорядочный верноподданный Его Величества, — подумав, отвечал я.

Марницкий рассмеялся. Причём делал он это столь заразительно, что даже вынудил и меня улыбнуться.

— И всё же вы не хотите мне признаться, — отсмеявшись, сказал он. — Вот бумага, ознакомьтесь.

Полицмейстер продемонстрировал мне небрежно скрученный в трубочку лист. Я развернул бумагу, прочитал. Это было постановление главы города Ростова, чтобы полицмейстер провёл расследование и выявил всех, кто стоит за поджогом дома, кабака и не только этих зданий. Между тем, в этой бумаге не сказано было ни слова о том, что поджог — это доказанный факт. Лишь одни предположения и туманные указания.

Самые общие слова — пока что.