А тем временем на казавшиеся хаотичную лавину русских кавалеристов неожиданно организовано вперёд выступили две сотни обученных стрелять на скаку стрелков. Они разрядили свои нарезные, но усечённые карабины, в сторону врага, лишь только чуть-чуть придерживая коней, чтобы вперёд выпустить другую часть стрелков, обрушивающих град из свинца в сторону противника.

Первые выстрелы конных стрелков прозвучали ещё метров за шестьсот до вражеских позиций. В данном случае важным было не попасть, хотя пуля обязательно долетит, тем более конусная с нарезами. Важнее было, чтобы вражеские артиллеристы залегли, не смогли организованно работать и наводить пушки. Поэтому тот, кто первый выстрелит, мои ли стрелки, или вражеская дальняя картечь полетит в сторону кавалеристов, тот будет иметь большое преимущество.

— Бах-бах! — а вот и прогремели первые выстрелы из вражеских орудий.

Да, это были всего лишь два из девятнадцати ближайших орудий. Но и это уже наша кровь, наша жертва, принесённая на алтарь победы. А если не победы… думать так нельзя. Только вперёд, иначе сомнения не позволят вовремя принять правильное решение.

— Шабаринки на холмы! — прокричал я приказ.

Запряжённые лучшими тяговыми лошадьми с перепроверенными и смазанными жиром лафетами, казназарядные орудия моей конструкции устремились на холмы, что располагались по обе стороны дефиле. Вокруг холмистое место, а внутри долина, шириной километра в полтора, а то и два.

Если поставить простые орудия, которые могли бы стрелять исключительно картечью по врагу, то орудийному огню подверглись бы лишь только вражеские кавалеристы по флангам. Враг стал бы щемиться в центру и меньше терпел бы от обстрелов. Шабаринки же били разрывными фугасными снарядами по всей площади дефиле.

Пушки нельзя было выдвигать раньше, так как три пехотных батальона, которые служили охранением артиллерийских расчётов, могли бы не дать нам этого сделать. Сейчас же враг занят исключительно тем, что пытается отразить конную атаку на свои позиции. А ещё, когда артиллерийские орудия уже начнут подыматься на холмы, расчеты турецкой артиллерии на передней линии должны быть изрешечены.

— Бах-бах-бах-бах! — в общей какофонии звуков я смог различить теперь ещё и револьверные выстрелы.

А это означало, что русская кавалерия подошла уже на сто или ближе шагов к вражеским позициям. И сейчас неприятель уже точно обречён. У большей половины кавалеристов, которые были отправлены в атаку, на вооружении оставались револьверы, у командиров их было по два.

Да, враг огрызался. В пятидесяти шагах, за артиллерийскими орудиями, которые уже противник счёл захваченными, выстроились два пехотных батальона. Они стали в линии, чтобы дать мощный залп по наступающей русской кавалерии.

Причём было понятно, что даже, если они пустят кровь казакам и конным стрелкам, все равно будут неизменно сметены, затоптаны, изрублены. Это в очередной раз говорит, что врага нельзя недооценивать, что нынешний француз и англичанин — серьёзный мужчина, которому пинка под зад не дать, и оплевуху не ответить. Такого нужно бить всерьёз и без каких-либо поблажек, уступок на благородство и мораль.

— Всё правильно! — прокомментировал я действия Москалькова.

Командир конной атаки поднял вверх флаг, означающий «в стороны». Флаг должен был быть продублирован в том числе и определённой последовательностью звучания свистков, криков офицеров.

Задумка Москалькова была для меня ясна. Он не хотел идти в лобовую атаку на выстроившихся пехотинцев врага. Зачем? Максимум, кто сможет прийти на помощь… Скорее даже организовать контратаку на уже захваченную нами первую линии вражеской обороны — это два пехотных батальона.