— Лимонад прекрасен, — ответил он, снимая перчатки и раскрывая портфель. — Особенно когда речь идет о таких деликатных вопросах…

Его пальцы, тонкие и удивительно белые для мая, извлекли папку с грифом Особой важности. На обложке красовалась миниатюрная эмблема — скрещенные перо и шпага, знак неизвестного мне тайного общества.

— Ваш проект электрификации, — прошептал он, — попал не в те руки.

В этот момент внезапно замолк соловей, и в саду воцарилась тревожная тишина. Даже листья сирени перестали шевелиться, будто затаив дыхание. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на майское тепло.

Гордеев открыл папку, и я увидел чертежи, помеченные знакомыми мне символами. Но это были не мои расчеты… Вернее, не только мои. Среди них мелькнул лист с подписью: Проект «Громовая птица». А. С. Хвостовский.

— Хвостовский? — не удержался я. — Но он же…

— Погиб прошлой весной при загадочных обстоятельствах, — закончил за меня Гордеев, и его голос вдруг стал металлическим. — В день, когда цветет белая сирень.

Он перевернул страницу, и я увидел фотографию — ту самую новую мгновенную карточку, сделанную на экспериментальной станции. На ней Хвостовский стоял рядом с устройством, напоминавшим гигантский электрический цветок. Дата в углу… «15 мая 1882 года»

Внезапно в саду раздался треск сучьев. Гордеев мгновенно вскочил, и его трость с треском раскрылась, обнажив стальной клинок. В майском воздухе запахло грозой, хотя небо было ясным.

— Они здесь, — прошептал он, и его глаза вспыхнули странным голубым светом. — Ваши доброжелатели из Военного министерства…

Из-за кустов сирени вышли три фигуры в не по сезону длинных плащах. Их лица скрывали странные маски, напоминавшие пчелиные соты, а в руках поблескивали устройства, похожие на усовершенствованные фотоаппараты.

Я бросился к письменному столу, где лежал мой новый браунинг, но Гордеев оказался быстрее. Его трость-шпага описала в воздухе сложную дугу, и вдруг… зацвела голубым пламенем.

Первый выстрел прогремел, когда я уже схватил револьвер. Что-то жгучее прожгло рукав, но боли я не почувствовал — только странное тепло, разливающееся по телу. Перед глазами поплыли майские цветы — белые, розовые, лиловые…

Последнее, что я увидел перед тем, как сознание начало уплывать — это как Гордеев, с горящей шпагой в руке, бросается на нападавших, а его соломенная шляпа слетает, открывая странные металлические пластины, вживленные в височные кости.

Затем мир окрасился в золотисто-розовые тона заката, и я услышал голос, звучавший как шелест майского ветра:

— Проснитесь, барин! К вам визитер!

* * *

И марсельцы — эти самые марсельцы, которых еще утром считали просто зрителями — вдруг схватились кто за ножи, кто за камни, и ринулись в бой рядом с русскими.

Где-то в переулке старая прачка Мари перевязывала раненого юнгу, приговаривая:

— Mon petit, ты же еще ребенок…

А ребенок, бледный как мел, улыбался сквозь боль:

— Ничего, мадам… мы же не можем вас подвести.

Говард чувствовал, как что-то сжимает ему горло. Он больше не мог быть просто наблюдателем.

Столкнувшись с яростным сопротивлением не только русских, но и собственных соотечественников, французский десант отступил. Отблески заката, кроваво-алые, как вино Прованса, играли на осколках стекла, усеявших мостовую. Бой стих, но напряжение в воздухе висело плотнее порохового дыма. Французские корабли отошли на перегруппировку, оставив у берега несколько дымящихся шлюпок и трупы в синих мундирах, которые волны лениво качали у самого мола.

Уильям Говард сидел на ящике из-под снарядов, быстро записывая впечатления.