— Я слышала, — произнесла она тихо, почти шепотом, но каждое слово падало, как камень. — Про Анну Владимировну Шварц… Что она… пыталась утопиться. В канале. Ее вытащили. Сейчас она в… — Лиза чуть помедлила, подбирая слово, — в заведении доктора Штейна. Для нервнобольных.

Вот и прозвучало это имя — Анна Шварц. Красивая, истеричная, безумно влюбленная когда-то… и безумная в буквальном смысле сейчас. Наша связь — давняя ошибка, краткий всплеск слабости на фоне бесконечной работы и отчуждения от Лизы.

Кончилось все быстро, уродливо. Анна смогла принять это. Не преследовала меня письмами, угрозами или попытками шантажа. Я о ней и не вспоминал, что было — то прошло. Однако ее пытались втянуть в политическую игру вокруг меня… Вот она и доигралась… До Екатерининского канала и лечебницы Штейна.

— Лиза… — начал я, голос предательски дрогнул. — Это… давняя история. Глупая. Постыдная. Она… не имела значения. Никогда.

— Для тебя — не имела, — парировала она мгновенно, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие. — Для нее — имела. Достаточно, чтобы броситься в ледяную воду. Достаточно, чтобы сойти с ума. — Она встала, подошла к окну, спиной ко мне. Ее фигура в тонком пеньюаре, очерченная тусклым светом из окна, казалась хрупкой и несгибаемой одновременно. — Я не ревную, Алексей. Бога ради. Тела? Они преходящи. Я знаю цену твоим амбициям. Но… — она обернулась, и в ее глазах стояли не слезы, а лед, — но когда твоя… слабость… ломает жизни, когда она приводит к таким вот… каналам и лечебницам… Это уже не просто твоя постыдная тайна. Это грязь. Которая может забрызгать тебя самого. И нас. Петю. Лизу. Алешу. Твои враги ищут крючок, чтобы зацепить тебя. И Анна Шварц с ее безумием — идеальный крючок. Ты ведь мог подставить нас. Не своей изменой, а своей… беспечностью.

Каждое слово било точно в цель. Я чувствовал, как гнев — на себя, на Анну, на эту ситуацию — смешивается с пониманием того, что Лиза в общем права. Что эта история — слабое звено. Что Щербатов или Андерсон могут докопаться. Использовать сумасшедшую женщину, чтобы бросить тень на меня, на Комитет. Опасность была не в самом факте давней связи, а в ее уродливом финале и в том, что я допустил его.

— Не я довел ее до этого, — сказал я, вставая. — Да, я не отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. Я поддался ее просьбе, но сразу дал понять, что наша связь окончена. — Я сжал кулаки. — Ее пытались использовать против меня. Хотели запутать, втянуть в дешевый фарс, но Анна… Она перерезала горло одному из них и выстрелила в голову другому. Так что в канал она бросилась не из-за меня. И все же я помогу ей… Ее переведут в лучшее заведение. За границу, если надо. О ней позаботятся. Это… будет исправлено.

— «Исправлено»? — Лиза горько усмехнулась. — Жизнь, сломанную твоим равнодушием и ее безумием? Ты можешь запереть ее в самой дорогой клинике Швейцарии, Алексей. Но ты не исправишь того, что уже случилось. И не вырвешь того шипа, который теперь сидит во мне. Этот шип — знание о том, что мой муж, вице-канцлер, организатор великого восстановления Империи, так легко, так беспечно переступает через души. Что для него люди — пешки. Как в твоих комитетах. Как в твоей тайной игре на Аляске…

* * *

Рейкьявик. Название, означающее «Дымная Бухта», оправдывало себя. Холодный дождь смешивался с едким дымом от сотен печей, отапливающих низкие, крытые дерном дома. Воздух вонял рыбой, дегтем, влажной шерстью и угольной пылью.

«Святая Мария», втиснутая между потрепанной норвежской шхуной и черным от пыли британским угольщиком, казалась чужеродным лебедем в стае поморников.