Тут и горделивое молчание господ, и… просто накипело. И верхам, и низам понятно, что крепостное право отживает свой век — а мер всё нет. Почти что. Реформа Киселева могла быть весьма эффективной, если бы… случилась лет так на сорок раньше.

И я уже думал даже над тем, чтобы воспользоваться старым законом «О вольных землепашцах» и освободить своих крестьян. Но хорошо ли будет оставить их без хозяина? Они или разбегутся, или по миру пойдут. Если и освобождать, так делать это только постепенно, точечно выбирать те хозяйства, где мужик не пропьёт имущество, где он будет пахать не покладая рук, если только увидит, что его труд может приносить конкретные блага.

А ещё, я осознал, что жить мне приходится, будто в военных условиях — только и ждёшь, что кто-нибудь заявится с пистолями или вот как сейчас, спалит дом. Так ещё и уйдут незамеченными!.

Подобного быть не должно! Наладить тренировки — и взвод охраны моего поместья сможет решить все проблемы с безопасностью. Пусть даже решение будет кардинальным, жёстким, вплоть до смертоубийства, но не могут безнаказанно заявляться ко мне на порог все, кого я видеть и не желаю.

Я должен чувствовать себя хозяином и положения, и земель.

— Так кто, мужики, добровольно, без принуждения войдёт в дружину охраны? — спрашивал я.

Люди молчали. Некоторые прятали глаза, иные пытались скрыться за спинами своих соседей.

Я специально пока не озвучивал никаких условий и тех бонусов, что может дать такая служба. Хотел проверить, насколько можно рассчитывать на человеческий энтузиазм, на искреннее и неподкупное желание помочь своему барину.

Так вот, на эти идеалистические мотивы люди не велись. Не было ни одного, кто бы сделал шаг вперёд и сказал, что он готов служить, хоть бы и просто так. Нет, тут я не таил обид. Простые теперешние мужики, видно, часто принимают слова только так, как они звучат, не видят интонации, не чувствуют сарказма. По крайней мере, мне так казалось. Они просто не поняли, что я все-таки жду положительной реакции.

Тогда поясним, что можно и нужно любить Родину, добро творить, борясь со злом, и защищать барина, но желудок при этом должен быть полным, а штаны не протёртыми и в дырках.

Я заговорил громче и чётче:

— Слушайте. Каждый мужик, который вступит в эту дружину, должен понимать, что я крепко учить буду: как воевать, как охранять, как друг за дружку и за нашего Царя и Отечество стоять. Надо будет, пойдём вольноопределяющимися в армию и будем бить супостата, коли какой Наполеон Новый на Россию-матушку полезет, — сказал я и снова сделал паузу.

Упоминание Царя и Отечества несколько оживило мужиков. В крови нынче у русского человека служение Царю, почитание его, словно некого небожителя. Хотя и сейчас особого блеска в глазах всё едино не было видно. Тем, кто думает, где взять корку хлеба, чтобы покормить детей, да самому поесть, ибо сил на работу не будет, сложно думать о другом, как только не о материальном.

— Тот, кто будет в дружине, станет получать от меня средний доход, который высчитается по поместью. А ещё три дня в седмицу вы будете полдня заниматься своими делами. Мастерить, а кто и землю пахать, коль нужда такая станет. Так что жизнь будете не сильно, но более сыто, чем иные. Только и службу нести надо будет крепко, не жаловаться, а упражняться в науке воинской! — уже кричал я, стараясь донести до всех свою идею.

Установилась пауза. Мужики смотрели друг на друга, будто ожидая поддержки. И я ждал. Никакой коллектив не ждёт каждого. Должен был найтись тот авторитетный человек среди местного крестьянства, который выскажет или одобрение, или, напротив, протест. Возможно, возле спаленного дома все эти слова звучат неправдоподобно, словно прихоть молодого парня, боящегося потерять арендаторов и мастеровых людей.