Правильно говорят: голод — лучшая приправа. Больничная баланда показалась мне настоящей пищей богов. Овсянка на воде пестрила вкусами и послевкусиями, яйца будто присланы из райских курятников, яблочное желе приятно обволакивало словно воспалённое нёбо, а сверху всё это заливал крепкий сладкий чай. Будь моя воля, я бы по три порции всего этого съел. Но врач рекомендовал пока умерить аппетиты. Ладно, ему виднее.

А может, это всё морфий?

Впрочем, всё съесть я бы всё равно не успел. Потому что, едва прикончил последний кусочек сыра, в палату ворвался голубой холодный вихрь и принёс с собой освежающий мороз. Бледный князь Тарасов с тихим кряхтением: «Ох уж эти, Онежские, все как один…», — забрался под одеяло.

Княжна со всхлипом прыгнула мне на грудь, обвила шею руками и сдавила её, шепча на ухо:

— Живой…

— Ненадолго, если не отпустишь… — притворно прохрипел я.

— Ах ты… а я… — приподнялась Василиса, заглядывая мне в глаза. Её голубые искрились влагой. — Мы все думали, что тебя потеряли! Этот токсин… Помнишь, что с Альфачиком было? Знаешь, как мы испугались? В прошлый раз ты его спас. А кто бы тебе зель… ммпфмм! — завозмущалась княжна, когда я зажал ей рот ладонью, искоса глядя на князя Тарасова.

Он ел уже второй или третий пудинг и либо ничего не услышал, либо старательно делал вид. Надеюсь, первое.

— Ай! — воскликнул я, когда зубы Онежской впились мне в палец. Сам виноват, надо было следить за это заразой лучше.

— Ты чего? — удивилась она, вытерев губы.

— Да так…

Больше ничего не ответил, и княжна, прикрыв глаза, просто легла обратно мне на грудь. Холод, идущий от её тела, окончательно погасил боль. Хорошо… пусть так и лежит. Глядишь, быстрее встану на ноги. Хотя благодаря зелью и изящной княжне кое-что уже жаждало встать.

К счастью, от конфуза спасла Лиза. Она тоже влетела в палату. Её пепельные волосы были не до конца собраны в косу. Видимо, новость о моём пробуждении застала её в процессе заплетания. Следом вошла, опираясь на костыль, Лакросса. Она всё ещё выглядела слабой, а её кожа — посеревшей. Но то, что она стояла на ногах, не могло не радовать. Я приветливо улыбнулся ей, и она села на край моей постели.

Под крик «Животным сюда нельзя-а-а!» в палату влетел косматый Альфачик, принеся на спине конопатую медсестру, и бросился вылизывать мне лицо, одновременно цепляя волосы княжны. Так что ей пришлось подвинуться, а Лютоволку удалось лапами встать мне на грудь.

— Ай! — махнула рукой медсестра и ушла, просторечно бубня под нос: — Ходют тут всякие, режим нарушают.

Лиза села на противоположный от Лакроссы край кровати, будто невзначай опустив свою пятую точку на мою ладонь. Такое соседство мне было по нраву. К тому же её прекрасные загорелые половинки стягивали тонкие джинсовые шорты. Словно кожура, скрывающая запретный плод.

До самого вечера мы весело болтали и радовались, что всё закончилось хорошо. Меня расспрашивали о том, что произошло, когда я бросился за стеклянным гадом. А я узнал, чем всё кончилось здесь.

Когда я исчез в чёрном провале, княжна целиком сосредоточилась на ране Лакроссы, охладив её края, чтобы сосуды сузились и кровотечение уменьшилось. Это выиграло оркессе время.

Одновременно с этим графиня Кремницкая, Лиза и Альфачик прикрывали их от наступающей Саранчи, которую с тыла уже поджимали бойцы Лесниковых. Снопы молний Лютоволка и чёрные мечи графини быстро выкашивали ряды пехотинцев, а жалящие электричеством шары Лизы не давали врагу приблизиться. Всё кончилось за пять минут. Затем девушкам помогли покинуть горящий дом, Лакроссу и обожжённую Кремницкую тут же отдали на поруки целителям, а Лиза и Василиса стали помогать Лесниковым спасать остальных выживших.