|
Вы, сударыня, могли бы спасти там свою душу, и я не решусь сказать того же про пансионат Кек-уок. Оттого что здесь царят Купидон и Вакх. Хозяйка здесь чрезвычайно соблазнительная молодая женщина лет пятидесяти без малого, которая поправляет на ночь все мужские кровати в своей гостинице и предупредительность которой по отношению к постояльцам переходит пределы всякого вероятия. В пансионате Кек-уок не менее восьми совершенно темных коридоров и пяти потайных лестниц; у большинства комнат по два выхода, и все комнаты незаметно соединяются между собой. Госпожа Калури матерински печется о том, чтоб одинокие дамы не были слишком отделены от остальных, оттого что она опасается, как бы ночью им не сделалось страшно. И всякий день играет механический органчик, приглашающий всех кек-уокистов кек-уокировать. О, сударыня! Боюсь, что вы, безвестная обитательница международного Гранд-Отеля, гостиницы без специфического запаха и окраски, недостаточно цените ваше счастье!
Госпожа Дакс, немного смутившаяся, все же улыбнулась. – И все-таки в Гранд-Отеле совсем не хорошо. Хуже всего прислуга. – Гранд-Отель слишком уродлив, – отрезала Кармен де Ретц, которая присоединилась к своему прятавшемуся за органом музыканту. – Лет девять тому назад мы с отцом проводили здесь лето, и я помню чудесную площадку, поросшую елями, на которой эти идиоты выстроили свою гнусную семиэтажную махину. Теперь нет никакой возможности гулять в ту сторону: куда ни повернешься, повсюду торчит перед глазами длинный до бесконечности фасад Гранд-Отеля, такой уродливый, что может ночью присниться. Если б я знала это, Терриан, мы бы поехали в другое место писать наших «Дочерей». Кармен де Ретц, чтоб удобнее было предавать проклятию Гранд-Отель, даже вышла на середину гостиной; она говорила с увлечением, заложив за спину руки, и ее поза была красива, хотя несколько театральна. Барышня Дакс впервые увидела ее вблизи, и ее поразили накрашенные губы и удлиненные глаза: было ясно видно, что по ним прошлись гримировальные карандаши, и так странно было видеть эту безукоризненной красоты девушку накрашенной! Барышне Дакс не было времени удивляться: Бертран Фужер, все еще продолжавший сидеть по-турецки на подушках у ее ног, иронически возразил поэтессе: – Одиночество, чистый воздух горных вершин и широкие просторы – все это вам нужно для того, чтоб писать такие вещи, которые не решаются читать даже шепотом люди вроде меня? Она презрительно пожала плечами: – Я пишу, как чувствую, и мне наплевать на то, что думаете вы и разные мещане! – Она анархистка, – чрезвычайно мягко попыталась извиниться за нее госпожа Терриан. – Конечно, я анархистка. И я настоящая анархистка и всегда действую согласно моим убеждениям. Для меня не существует ни религии, ни законов, и так как я ни во что не верю, было бы глупо с моей стороны слушаться чего бы то ни было! – Бросьте, – живо возразил Фужер, – наоборот, вы недавний приверженец нового культа: вы поклоняетесь богу красоты, ложному, как и всякий другой бог. И вы служите ему более слепо, чем какая-нибудь итальянка своей Мадонне: ваше искусство есть догмат, ваша поэзия – ритуал, и вы верите, как угольщик. Послушайте, я, законный отпрыск того самого мещанина, которого вы так презираете, я, буржуа, я, светский человек, я, дипломат – мерзость запустения! – я куда лучший анархист, чем вы, оттого что я не верю ни в какого бога, не больше верю в вашего бога, чем в его предшественников. Красота? Условность! Искусство? Фантасмагория! Поэзия? Вымысел! Любовь? Злоупотребление доверием!.. Он круто повернулся на груде подушек и с улыбкой взглянул на барышню Дакс. Она не смеялась. Она почти со страхом смотрела на него в упор. И внезапно отважилась совсем тихо прошептать: – Неужели вы действительно ни во что не верите? Он довольно долго молча смотрел на нее, и насмешливая улыбка исчезла с его лица. |
