– Займись другим! – приказывает белокурая Риесса. Рыжеволосая подставляет другое запястье. Губы ее крепко сжаты.

– Как будет угодно милостивой госпоже, – отзывается кузнец, хотя и покачивая головой. Снова звенит металл.

– Благодарю, – говорит рыжеволосая кузнецу, поднимаясь на ноги. – И тебя тоже, сестра, – добавляет она, повернувшись к тирану.

– Эскорт ждет тебя, Мегера.

– Эскорт?

– Ты едешь в Монтгрен. Я подумала, что это сможет облегчить твою задачу, и уговорила герцога...

– Чего тебе это стоило?

Будто не в силах поверить, что ее оковы сняты, Мегера вновь и вновь касается пальцами зарубцевавшихся шрамов на запястьях.

– Да уж многого, – сардоническим тоном отвечает тиран. – Надеюсь, что ты и твой возлюбленный того стоите.

– Он мне не возлюбленный, и никогда им не будет!

– А кто еще мог бы им стать? – качает головой тиран.

– Ты думаешь, я позволю тебе и Дайлисс распоряжаться моей жизнью? Возможно, ради собственного спасения мне придется оставить Креслина в живых, но это не значит, что я должна отдать свое тело мужчине.

– Я имела в виду вовсе не это. Кроме того, во многих отношениях ты передо мной в долгу.

Мегера вскидывает руки, и тиран непроизвольно подается назад.

– Да, сестрица, – произносит рыжеволосая, – ты боишься меня, и ты права. Но свои долги я возвращаю, и этот будет уплачен.

– Только не пытайся вернуть его, пока не заполучишь западные земли. За тобой следят три соглядатая.

– Меньшего я и не ожидала, – говорит Мегера, уронив руки. – И в известном смысле я и вправду тебе обязана, – она умолкает, а потом добавляет: – В отличие от тебя я никогда не забывала, что мы сестры.

Резко повернувшись, она направляется к каменной лестнице, ведущей к конюшням. Ее запястья окружают невидимые огненные полоски, дыхание прерывается хрипом. Мегера сглатывает.

Но голову держит высоко.

XVIII

«Фьюррвит...»

Трель невидимой птицы вибрирует в ближнем сумраке. Креслин всматривается в темноту, но видит лишь пустую дорогу, тонкие сосенки и голые стволы лиственных деревьев.

Солнце уже давно скрылось за смутно очерченными кряжами Закатных Отрогов. Однако и в вечерних сумерках Креслин отмахал по извилистой, не слишком торной дороге на Галлос добрых четыре кай.

Уже близилась настоящая ночь, когда вдалеке сделались заметны очертания какого то строения – не иначе, постоялого двора. К тому времени ноги путника, даже сквозь толстые подошвы сапог, начинают чувствовать холод подмерзшей глины. Несмотря на усталость, Креслин старается не сходить с твердых участков, чтобы оставлять как можно меньше следов. На тот случай, если стражи заберутся так далеко на восток.

Впрочем, так ли уж далеко? Сколько кай одолел он за восемь дней с момента побега?

Невесть с чего Креслину вспоминаются давние уроки, изучение Предания. Почему ангелы снизошли на Крышу Мира? И почему люди оказались так слепы? Как можно было поверить, что какой либо пол, хоть мужской, хоть женский, имеет исключительное право на власть?

Юноша механически переставляет ноги, раздумывая о месте для ночлега. Смутно различимая впереди постройка снова привлекает его внимание. Это не постоялый двор, ибо вокруг распространяется не тепло, а... нечто иное.

Образ строения формируется в его мыслях все отчетливее, пока, после трех длинных изгибов дороги, увиденное внутренним взором не предстает перед ним воочию. Это полузасыпанный снегом придорожный зимник: неказистое приземистое сооружение с прочной крышей и подъемным (чтобы можно было открыть после любой вьюги) дощатым щитом вместо обычной двери. Переступая через сугроб у порога, Креслин ныряет под каменную притолоку и заглядывает внутрь.