О самих великане и карлике ничего не было слышно.

Лютые, бушующие всю очень дожди, которые, казалось, решили отплатить сполна за сухое лето, прекратились в один день, и внезапно ударили морозы. Это была одна из самых холодных зим, по словам Хомарпа - даже море возле Хонери замерзло. Но нам было не до этого. Все были заняты своими делами, хоть строительный бизнес и замедлял свои темпы в зимний период, но не останавливался, и компания "Моше и Авьен" продолжала работать. Хомарп однажды сказал, что он уже достаточно просидел на одном месте, и отправился в очередное странствие, пообещав вернуться только к весне. А я работал кудесником.

Народная молва - странная вещь. Я всегда говорил, объясняя свою благотворительность, желанием скупить свои грехи, а люди восприняли это по-другому. Они говорили, что что бы я не совершил в своей жизни, оно уже искуплено, и теперь я явно задался целью стать святым. А потом начало этой шутки исчезло, зато вывод остался - меня стали называть святым, на полном серьезе утверждая, что только святой может вершить столько добра, ничего не прося взамен. Но, как ни странно, мне эти слухи были только на руку - теперь умирающие знали, что им помогает святой, и дарили мне свои смерти даже без моей просьбы. Очень часто ко мне приходили простые люди, приносили разные веши - кто деньги, кто одежку, кто еду. Они хотели мне помочь, но я им всем отказывал - я говорил, что мне не надо. Мне это действительно было не надо, у меня было достаточно денег, их гроши бы ничего не решили, а устраивать дома склад старых вещей бессмысленно, потому что все равно ни один умирающий никогда не попросит чужие рваные сапоги. Но и это люди по-своему истолковали, превратив меня в этакого святого аскета, который добровольно расстается с последним, лишь бы помочь ближнему своему.

Тогда я не удержался - нанял человека, который принимал все эти дары, а потом перераспределял их среди страждущих, бедных, но еще далеко не умирающих людей. От меня такая "благотворительность" ничего не требовала, по сути люди сами помогали друг другу, а я лишь был посредником, но и это добавило мне лишней святости. Как раз тогда, когда меня даже Авьен в шутку стала называть святым, я в первый раз примерил на себе слова Предсказания. "Святой и безгрешный юнец" - а кто его знает, вдруг двадцать три года, или пятьдесят девять дюжин дюжин, тут еще считается возрастом юнца? "Святым" я уже стал, что до безгрешности… Грех, это очень относительное понятие. Может, мои грехи и за грехи тут не считались? Я до сих пор этого не знаю.

Я даже не думал, что эти слухи сыграют со мной злую шутку.

Зима с каждым днем становилась все холоднее и холоднее. Морозы стали невиданные, таких не помнили старожилы, про такие морозы не упоминалось ни в одной хронике. Лед на море стал настолько толстым, что по нему могли не только люди ходить, а и шираи на своих конях ездить - такого тоже никогда не встречалось. И это тут, на западе, где идущий с моря ветер все же смягчал климат. Что происходило в сердце Латакии - даже страшно себе было представить. Ужасные ураганы, вечные снегопады, и ветер - ледяной ветер, который, казалось, дул со всех сторон. Я, когда выходил из дома, закутывался в несколько шкур, Авьен вообще часто целыми днями грелась у камина. Было очень много обмороженных, хоть людям и рекомендовалось сидеть по домам, нужда гнала их на улицу.

Авьен, которая осенью отметила пятьдесят дюжин дюжин, в местном исчислении ничего не значащая цифра, так как далеко не у всех людей тут было по десять пальцев, все больше молчала, уходила в себя. Я пытался понять, что с ней происходит, но у меня ничего не получалось. Было очень много дел, зимой люди умирали намного чаще, чем летом, а исполнять их желания было наоборот, намного сложнее. Я уходил рано, приходил поздно - а моя даву часто, казалось, так весь день и просидела без движения у камина. Она как-то стала отвечать на все вопросы отвлеченно, казалось, мысли девушки витают где-то далеко.