— Мы здесь не в пустыне, эль-Кассем, и меня удивляет, как ты отправился в путешествие в подобной одежде, не привлекая к себе внимания. И это в стране, где все суют свой нос в чужие дела.

— О, это было нетрудно, — ответил эль-Кассем. — Если распустить завязки куфии, расправить ее на груди и идти с низко опущенной головой, то становишься похож на одну из ваших вдов.

Они остановились на лестничной площадке третьего этажа, и Филипп прислонился к стене, переводя дух.

— Чтобы выйти на след своего отца, ты должен укрепить мышцы, — сказал эль-Кассем. — Если три лестничных пролета приводят тебя в такое состояние…

Филипп не счел нужным отвечать: он знал эль-Кассема с тех пор, как мальчиком ездил вместе с отцом в Орано, прежде чем тот отправился в одну из своих многочисленных экспедиций в пустыню. Эль-Кассем был его проводником и телохранителем, связанным с ним узами верности, на какую способны только жители пустыни. Он был невероятно вынослив, мог несколько дней подряд ехать верхом, не проявляя признаков усталости, спать урывками, по нескольку минут, прямо в седле; он с исключительной ловкостью обращался с любым оружием и терпел любые лишения — жару и холод, голод и жажду.

Эль-Кассем постучал в дверь, и с той стороны послышалось медлительное шарканье, потом старческий голос спросил:

— Кто там?

— Это мы, — ответил воин на ломаном французском.

Дверь отворилась, и на пороге появился старик в дырявом халате, но с аккуратно причесанными седыми волосами. Филипп узнал его и распахнул объятия:

— Лино!

Старик минуту разглядывал его, потом окликнул:

— Это вы, синьорино Филипп? О Пресвятая Дева, это действительно вы! Входите, входите же! Но что у вас за вид? Что с вами случилось?

— Мой добрый старый друг, — проговорил Филипп, сжимая его в объятиях.

Старик вытер глаза рукавом халата, потом провел их внутрь, усадил и пошел варить кофе. Эль-Кассем расположился на ковре, скрестив ноги, Филипп же устроился в старом кресле с потертой обивкой. Все в этой маленькой квартирке казалось старым и ветхим, и Филипп растрогался, вспомнив о кратком периоде своей юности, проведенном в Неаполе, в прекрасном доме на улице Караччоло, с потрясающим видом на Везувий и залив. В те времена Наталино Сантини был их мажордомом и шофером отца. Он сопровождал его в книжные лавки на улицу Данте, где тот искал редкие книги и древние манускрипты, которые в городе непросто было найти. Для этого человека не существовало незнакомых переулков в испанском квартале. Когда они уехали из Неаполя, Лино нашел себе другую работу и жил весьма обеспеченно.

Кофейник забулькал, и Лино, выключив конфорку, разлил кофе по чашкам.

— Мне жаль, синьюри, — сказал он, — что приходится принимать вас в столь неприглядной обстановке, но, к несчастью, пришлось потратить все свои скромные сбережения на лечение моей бедной жены, заболевшей редкой болезнью. — Он покачал головой. — Я потерял и ее, и все свои деньги, и теперь, в таком возрасте, никому не нужен. Кое-как перебиваюсь, выполняя простую работу… Да, хорошие времена прошли, синьюри.

Он подал им кофе в драгоценных фарфоровых чашках — напоминание о лучших временах, — и тоже стал потягивать черную горячую жидкость, прикрыв глаза. То была единственная роскошь, или одна из немногих, какие он еще мог себе позволить.

— Лино, что искал мой отец в катакомбах францисканцев? — спросил Филипп.

Старик сделал еще глоток, поставил чашку на блюдечко и тяжело вздохнул.

— Вам это может показаться странным, но он искал звук.