Я вижу, что того, кто стоит сейчас передо мной, сильно смущает тот факт, что я ребенок. Видно, что он не привык иметь со мной дело, а это значит — он не служит мне постоянно. Скорее всего, этот паренек поставлен у моей двери впервые.

Проведя эту быструю оценку, я делаю строгое лицо:

— Я тебя не знаю, Зику! Давно ли ты служишь во дворце⁈

— Во дворце давно, но раньше я был слугой господина Мемнона! Только сегодня меня поставили охранять твой покой, юный господин.

«Ясно, — мысленно расставляю все по своим местам, — верных людей у „моей матушки“ немного, и на охрану сына Барсина и Мемнон поставили того, кому хоть сколько-нибудь доверяют».

Еще раз окидываю тощую фигуру парня и мысленно усмехаюсь.

«Вряд ли этот доходяга смог бы защитить меня от убийцы, но, видать, „моя мать“ решила, что на безрыбье и рак — рыба!»

Прокрутив все это в голове, перехожу к делу и добавляю в голос немного благожелательности:

— Раз ты, Зику, давно служишь во дворце, то наверняка знаешь, где сегодня будет проходить совет полководцев моего отца.

— Все приготовления идут в восточном пиршественном зале, — на автомате отвечает парень и только потом проявляет удивление. — А зачем тебе это, юный господин?

Не отвечая, я задаю главный вопрос:

— Скажи-ка мне, Зику, есть ли во дворце такое место, откуда можно было бы слышать и видеть все, что происходит в той зале, оставаясь при этом незамеченным?

На лице парня появляется страх, и он начинает немного заикаться:

— За-зачем тее-бе это, юный господин? Твоя матушка сказала тебе ложиться спа-ать, а не…

Обрываю его на полуслове и стараюсь придать своему голосу максимум жесткости:

— Это не твое дело, Зику! Не забывайся! — По его смятению я чувствую, что он что-то знает, и дожимаю его. — Не вздумай соврать мне, Зику! Соврать господину — преступление! За такое тебя будет ждать суровое наказание! Поэтому хорошенько подумай, прежде чем ответить, когда я спрошу тебя еще раз. Знаешь ли ты…

Едва дослушав меня, он кивнул головой:

— Я знаю, но тебе, юный господин, нельзя этого делать. Если твоя мать узнает, то тебя непременно накажут, а…

Он затих, словно бы проглотив последние слова, но в его напряженном молчании явно читается продолжение: а меня попросту запорют насмерть!

Тут я расплываюсь в радушной улыбке и даже беру его за руку:

— Не бойся, никто не узнает! Я просто послушаю, о чем пойдет речь, и все! Даже если меня раскроют, я никому не скажу о тебе.

Последняя фраза явно была лишней. Мое обещание не упоминать его имени он даже не услышал, а вот слова «если меня раскроют» напугали его до смерти. Он даже руку свою выдернул:

— Нет! Нет, юный господин! И не проси меня!

«Вот черт! — мысленно крою себя за допущенную ошибку. — Ладно! Раз уж не получилась игра в доброго полицейского, то придется выпускать злого!»

Недобро прищурив глаза, изображаю крайнюю обиду:

— Ты отказываешь мне, Зику! Ты отказываешь своему господину! А что, если я завтра скажу матери, что ты издевался надо мной и обзывал бастардом⁈

И без того испуганное лицо парня исказила гримаса ужаса.

— Ты не поступишь так со мной, юный господин! — Зику отшатнулся от меня, как от исчадия ада. — Я ведь ничего тебе не сделал!

Я молчу и стараюсь держать на лице капризную маску злого избалованного ребенка. Это угрожающее молчание убеждает Зику сильнее всяких слов.

— Хорошо, юный господин, — шепчет он, не смотря мне в глаза, — я покажу тебе…

Не дослушав, я расплываюсь в добродушной улыбке:

— Вот и отлично! Тогда не будем терять время, а то пропустим самое интересное.