— Вам и это известно?

— Мне все известно… И король об этом знает… Мария опозорила вас в глазах дона Педро, прежде чем вас убить. Но она испугалась, что клевета не заденет душу короля и он простит вас за то, что вы принадлежали другому — ведь мы так снисходительны, когда любим… — Поэтому она воспользовалась кинжалом, чтобы убрать вас из мира живых.

— Королю известно, что Аженор?..

— Он обезумел от ярости и любви… Это он подкупил Хафиза, чтобы заманить вас в замок, ведь я об этом ничего не знал. Король, повторяю, будет ждать вашего выздоровления, чтобы снова завлечь вас… Это простительно, дочь моя, он же любит вас…

— Тогда я умру, — ответила Аисса, — ибо рука моя не дрогнет, не скользнет по моей груди, как скользнула рука Марии Падильи.

— Ты умрешь? Ты мой кумир, мое обожаемое дитя! — вскричал Мотриль, упав перед ней на колени — Нет, ты будешь жить, как я уже сказал тебе, жить счастливой и вечно благословляющей меня.

— Без Аженора я жить не буду.

— Он принадлежит другой, не нашей вере, дочь моя.

— Я приму его веру.

— Он ненавидит меня.

— Он простит вас, когда вы больше не будете стоять между нами. Впрочем, мне это безразлично… Я люблю, и в мире для меня существует только предмет моей любви.

— И даже не существует тот, кто спас вас для вашего любовника? — робко спросил Мотриль с притворной печалью, которая глубоко тронула сердце девушки. — Вы приносите меня в жертву, хотя из-за вас я мог погибнуть?

— Почему же?

— Да, погибнуть… Аисса, вы желаете жить с доном Аженором, я помогу вам в этом.

— Вы?!

— Да, я.

— Вы обманываете меня…

— Почему?

— Докажите мне, что вы искренни.

— Это легко… Вы боитесь короля… Хорошо, я воспрепятствую королю видеть вас. Этого вам довольно?

— Не совсем.

— Я понимаю… Вы хотите вновь увидеть француза.

— Больше всего на свете.

— Подождем, пока вы будете в состоянии вынести поездку, и я отвезу вас к нему, отдам ему мою жизнь.

— Но Мария тоже везла меня к нему…

— Конечно, у нее был свой интерес избавиться от вас, и она предпочла бы не прибегать к убийству… Когда мы предстанем перед судом Божьим, убийство будет тяжким грехом.

Когда Мотриль произносил эти страшные слова, на его бледном лице промелькнула страдальческая гримаса окаянных грешников, которые в адских муках не ведают ни покоя, ни надежды.

— Ну хорошо! И что же вы сделаете? — спросила донья Аисса.

— Буду прятать вас до тех пор, пока вы не поднимитесь на ноги… Потом, как я уже сказал, отдам вас сеньору де Молеону.

— Только этого я и прошу… Сделав это, вы, действительно, станете для меня святым… Хотя король…

— Ну да! Если он разоблачит наш план, он всеми силами будет стремиться его разрушить… Лучшим средством для этого станет моя смерть… Когда я буду убит, вы, Аисса, окажетесь в его власти.

— Или буду вынуждена умереть.

— Неужели вы предпочитаете умереть, а не жить ради этого француза?

— О да! Я хочу жить! Говорите, говорите, что мне делать!

— Надо, дорогое дитя, если король случайно навестит вас, будет говорить с вами, расспрашивать об Аженоре де Молеоне, надо, повторяю, чтобы вы смело настаивали, что донья Мария лгала, утверждая, будто вы любили этого француза, а главное — отрицайте, что вы отдали себя этой любви… Таким образом, король перестанет опасаться француза, прекратит следить за нами, и мы будем свободны и счастливы… Надо также — это, дитя мое, важнее всего, — чтобы вы обо всем вспомнили, а особенно о том, что говорила донья Мария перед тем, как поразить вас кинжалом… Она, вероятно, вынуждала вас признаться королю в вашем бесчестье, но вы отказались, и тогда она нанесла удар…

— Я ничего не помню! — вскричала Аисса, охваченная страхом (любая честная и наивная душа тоже испугалась бы, услышав адскую выдумку мавра).