Сегодня Авраам рисовал не бегущие фигурки и не грациозных танцовщиков. Самые тонкие ювелирные кисточки он убрал в этот день на полку. Сегодняшние картинки были более яркими и менее замысловатыми — пятна света, застывшие на горизонте, которым был заросший травой берег озера из предыдущих кадров. Далекая, расплывчатая линия — наступающая ночь или гроза над тускло освещенным лугом. А на переднем плане несколько фигурок. Авраам рисовал их снова и снова, пока не заучил, как звуки родного языка, пока они не задвигались подобно словам — то означающим что-то конкретное, то лишенным всякого смысла и вновь его обретающим. Фигурки все больше и больше отдалялись и в какой-то момент начали сливаться с горизонтом — тонуть в его глубинах, вновь ненадолго показываться и опять исчезать. Авраам не хотел что-либо менять. В один прекрасный день, пусть даже очень не скоро, его героям предстоит ожить, став тем, чем они сами желали быть. Вырисовывая их снова и снова с незначительными изменениями, Авраам будто совершал обряд очищения — это-то и должно было составить основу фильма.

У него появилась привычка выглядывать из окна. Однажды он обмакнул большую кисть в краску и нарисовал башню Вильямсбургского банка прямо на стекле — так, что она закрыла собой настоящую башню, видневшуюся вдали.

Разрисованное окно, подобно последним кадрам фильма, стерло расстояние и приблизило горизонт.

Дилан, появляясь в студии, каждый раз казался другим.

Рейчел в шутку говорила, что попросит телефонную компанию провести с первого этажа в студию отдельную телефонную линию, чтобы звонить ему из кухни. В последнее время они часто ссорились, но Авраам тут же забывал из-за чего. По выражению его лица Рейчел улавливала тот момент, когда он отключался от пустых разговоров, когда все слова тут же вылетали из его головы. В этот момент он мысленно возвращался к кадрам фильма. Пальцы начинало покалывать от острого желания вновь взять в руку кисть.

Как-то раз ему позвонил из студенческой художественной лиги его старый учитель и спросил, почему он больше не занимается живописью.

— Я занимаюсь ею каждый день, — ответил Авраам.

Второй класс был таким же, как первый, но с добавлением математики. Третий — таким же, как второй, но с появлением большой перемены, во время которой все выходили во двор и играли в кикбол. Это почти что бейсбол, только с огромным мячом, розовым и шероховатым, как коврик в ванной. Его катили по земле к основной базе и пинком отправляли в воздух. Поймать летящий мяч было почти невозможно, в эти моменты он казался невероятно огромным. Поэтому все разбегались в стороны, даже в дальней части поля, или падали на землю. Место приземления становилось первой базой. Впрочем, чаще всего мяч вообще не получалось запустить в воздух.

Все ученические художества, даже совершенную ерунду, обязательно вывешивали. Кисти в школе были настолько ужасными, что сделанные с их помощью рисунки выглядели настоящей мазней. Когда краска высыхала, то становилась похожей на корку.

В штаны больше никто не писал.

На втором году обучения китайцев в классе было уже двое. На третьем — трое, и это всех устраивало: китайские дети постоянно тянули руку. Куда они отправлялись после занятий, для других оставалось тайной. Китайцы не были ни белыми, ни черными, и это тоже всех устраивало.