"Мерри Крисмас, диар френдс", - заверещал на голубином английском Санта. Родом он, очевидно, был из Анатолийского Зажопинску, и судя по акценту, и потому что из-под белой бороды порой проглядывала сизая щетина. Но какая разница? Ведь Санта же! "Урааа! Мерри Крисмас!" - поддержали анатолийского, а значит почти аутентичного Санту мы.

- Шейтан и сын шейтана! Тьфу! Плёхо человек гяур! Маму твою, бабушку, прабабушку ипать нада попа сто пять раз!

Видимо оттого, что все были уже здорово навеселе, а также оттого, что коляска и привычный "скрип-скрип" остались за дверьми, мы не сразу сообразили, что наш Мустафа прорвался в "юдоль пьянства, разврата и прочих смертных гюнахов"! Когда только успел? И ведь прям к самому Санте подкрался! Ой что сейчас будет! Народ замер. Да и сам Санта тоже как-то опешил. Во-первых, потому что неожиданно. Во-вторых громко и малопонятно, но не до такой степени, чтобы не распознать "сто-пять-раз-попа". В-третьих, Санта же тоже человек турецкий, поэтому свою маму, бабушку, прабабушку и эбе зело уважает. А тут такое! Санта встрепенулся, сжал руки в кулаки и бросился на обидчика.

Но Мустафе было не до этого. Он, согнувшись вдвое, сосредоточившись и что-то пришептывая гладил пальцами красные кожаные полусапожки, испещренные потеками декабрьской стамбульской грязи - видать Санта успел вляпаться в лужу у крыльца. "Плёхо! Ой плёхо! Бытинка красивый такой! Такой грязны! Йазык, гюнах! Дурак человек! Чисты нада бытинка красивы! Эбе твою ипать тоже надо! Снимай давай"! Мустафа потянул голенище на себя.

Тут Санта уже вконец ошалел. Совершенно нелепым жестом развел руки, жалостливо поглядел на нас и сказал на чистом турецком - "Аллахалла... Не олуёр бурада"?, что означает высшую степень недоумения и переводится абсолютно невинно. Я бы перевела "Какого чёрта тут творится?", но меня смущает этот "аллахалла", поэтому я воздержусь.

- Снимай сапоги, аби. Не отвяжется, пока не почистит, - кто-то, кажется Сабри из транспортного, посоветовал незадачливому Санте и только после этого мы начали ржать. Все. Безудержно и громко.

Услышав наш ржач, Мустафа отвлекся от красных сапог рождественского гостя, повернулся к нам, погрозил толстым мохнатым пальцем. " Ууу! Мама, бабушка, прабабушка ваша сто пять раз попа ипать"... Аааах! Мы застонали! Нет! Взвыли так, что вой наш потряс потолок и небеса. И слёзы стекали по нашим щекам, а животы тряслись так, что съеденные втайне, а также в открытую трюфели грозились выскочить наружу.

Сапоги Санта таки снял. Сидел на краешке стула, смущенный, грустный в черных носках и красных с белой опушкой коротких панталонах. Между краем носков и опушкой виднелась волосатая и загорелая анатолийская икра. Сидел так минут сорок, пока не вернулся Мустафа, неся на вытянутых руках идеально почищенные, сияющие, ослепительные, умопомрачительные сапоги.

- Спасибо тебе, амджа, - поблагодарил Мустафу Санта.

Мустафа не ответил. Он глядел и всё никак не мог наглядеться на алое кожаное великолепное "бытинка". Что-то начмокивал одними губами. Наверняка шептался с Духом Красных Сапог на тайном, давно позабытом, но всё еще великом языке гномов-сапожников.

Про развод. Не мой… Хотя и мой тоже

Разводилась с турецким мужем. Ждали очереди. И по какой-то (плохо помню) причине нас запустили в зал суда, где перед нами рабирали бракоразводчество еще трех-четырех семей.

Ровно перед нами слушалось дело некоей Шехрие.

Шехрие, кстати, (и если не ошибаюсь) по-турецки значит вермишель.