Нет, шея не отвалилась. Хрустнула, правда, так, будто столетняя сосна в лютый мороз вдоль всего ствола лопнула. Причем сосна один раз лопнула, а шея так три раза подряд пальнула. А оно и понятно, шея тебе не сосна, шея всегда не в пример подвижнее будет. Да и мышцы у сосны никудышные, совсем непригодные к тому, чтоб так славно, как моя шея, хрустеть. Громко и многократно.

Ну а я от такого залпа в ременной и грудино-ключичных мышцах про вопрос о канцелярских принадлежностях вмиг забыл, но зато про нецензурные выражения вспомнил. Много выражений вспомнил. Даже парочку таких, которыми семь тысяч лет назад где-то в Месопотамии на давно умершем языке добропорядочные граждане шумеры между собой откровенными мнениями о своем правительстве обменивались. Ну а так как я человек воспитанный и даже где-то культурный, то я, конечно же, сдержался и на весь квартал своего громогласного суждения о сложившейся ситуации высказывать не стал. Так, поорал маленько в масштабах собственной комнаты, да и все. Только разве что пыль немножечко с потолка осыпалась. Ну так оно и во благо! Пыли на приличном потолке не место.

Ну и вот, значится…

Поорал немного про радость бытия, неординарные лингвистические таланты проявив, и решил, что судьбе вопреки нужно чем-нибудь еще, кроме шеи, малость подвигать. В виде эксперимента, так сказать. Ведь вполне может так случиться, что шея – это предательский отщепенец, который в единоличности решил поболеть, а все остальное тело бронзовой мощью налилось и, как раз таки наоборот, не болит вовсе. Ведь, по сути, если во вчерашних радениях разобраться, так получается, что шея-то как раз меньше всего за железки хваталась, хотя при исполнении качковой программы приуставала, конечно же. Она за железки вообще не хваталась, если честно, потому как у нее для этого нужных пальцев не имеется. Вот как раз, наверное, по этой причине она и побаливает так ненавязчиво. А все остальное: ноги, пресс или, к примеру, те же ягодичные мышцы – свою долю нагрузок целенаправленно получило и теперь наверняка в благодарность проявит несказанную упругость и работоспособность. В общем, двигаться нужно. Пробовать.

Ну я и попробовал.

Решил на кровати присесть, потому как, по идее, голова в сидячем положении, на болючей шее вертикальное положение приняв, не так громко и болезненно ею хрустеть станет. Ага, счаз-з-з! Так вот прямо взял да и присел! Если до этого я полагал, что матерные выражения на латыни и языке индейцев майя – это дальний край моих лингвистических познаний, то теперь, всего-навсего на край кровати присев, явил я миру из глубины веков идиоматические выражения, которыми неандерталец, на ногу каменный топор уронивший, некогда своды родной пещеры сотрясал. Да окажись в тот момент рядом со мной какой-нибудь заслуженный академик от филологии, он в три секунды материальцу на большой научный труд насобирал бы! Энциклопедических масштабов. Но академика не оказалось, и потому я просто так, без научной подосновы, во Вселенную давно утерянными словами поорал.

А поорать, друзья мои, вы уж мне поверьте, было от чего. Экстракт жгучего перца и паяльная лампа, которые мне допрежь немного в шее жить мешали, теперь, когда основная мышечная масса по моей воле в движение пришла, на удивительно дальний план отодвинулись. Вновь пришедшие ощущения походили скорее на то, как если бы меня всего смесью из толченого стекла и скипидара от пяток до макушки внутримышечно накачали, предварительно ее до температуры солнечной поверхности разогрев. Каждая отдельная мышца, каждое отдельное волокно в этой мышце и даже межклеточное пространство в каждом отдельном волокне возопили от боли и предчувствия своей скорой кончины. Мой мышечный корсет, утопший в бурных потоках молочной кислоты, уходил теперь в небытие и прощался со мной, посылая в мозг точки и тире болевых ощущений.