Ну, явиться так явиться. Ничего в походе в госпиталь нового для Гошки не было, потому как госпиталь чужим не был. Гошка в нем вырос, можно сказать. Мама его в этом госпитале дежурной медсестрой в приемном покое служить начала. Потому ночевки на клеенчатой кушетке со щекой, постоянно прилипающей к наклонному изголовью той самой кушетки, были ему до боли родными и знакомыми. Сам госпиталь, еще царским генерал-губернатором больше сотни лет назад в нуждах гарнизона заложенный, территорию имел немаленькую, но при этом удивительно зеленую, буйством зелени произрастающей тропический лес напоминая. Гошка же, будучи еще дошкольником сопливым, в тех лесных кущах Маугли уподобившись, мог днями напролет по кустам шарахаться, кузнечиков и улиток всевозможных в познавательных целях выискивая. А корпуса лечебные и всевозможные домики служб хозяйственных по всей территории промеж этих лесных массивчиков ровным слоем были размазаны и дорожками асфальтированными между собой соединены. Потому разнообразие дорожек этих и аллей всяческих, между корпусами госпитальными вьющихся, для Гошки открытием не стало. Открытием стали два неприятных момента. Первое: все эти дорожки оказались удивительно длинными, и второе: «А грязи-то, блин, грязи!!!» Не ожидал Гошка, что эти самые дорожки, по которым он до этого момента диким и необузданным вихрем носился, на поверхности своей такое количество мусора разнообразного имеют. И теперь ему, бедному мальчику, рукой решительной мамы в трудовую повинность по самые уши погруженному, все эти сотни асфальтовых километров метлой, из верблюжьей колючки связанной, до блестящей и сияющей чистоты мести нужно с самого раннего утра и до позднего полудня. И так каждый Божий день, только в выходные себе немного расслабиться позволяя! В общем, к концу месяца Гошка устал сильно и, сказавшись больным, уволился. Уволился и потом на всякий случай три дня домой не приходил. Мало ли…

Вторая трудовая повинность случилась тогда, когда Гошка в четырнадцать лет вырос уже выше своего папы. Хорошо так выше вырос, сантиметров на десять. И папа, человек воспитанный на принципах социалистической справедливости, глядя на Гошку снизу вверх, со строгостью приговора сказал: «М-да… Кормить я тебя, конечно, буду. Но вот если чего себе купить захочешь, джинсов там или еще дряни какой, так ты того-этого… давай ко мне в бригаду иди и на хлам всяческий сам теперь себе зарабатывай». И он пошел. Ну а потому как папа Гошкин был человеком не только суровым, но и справедливым, вкалывал Гошка в той строительной бригаде каждое каникулярное лето месяца по полтора от звонка до звонка, спины не разгибая и поблажек от папы-бригадира не ожидая. Так вкалывал, что первого сентября приходил в школу с мозолями на ладонях, которые только рубанком снять можно было, а сами кисти рук в пальцах своих имели устойчивую форму, под черенок лопаты и ручки носилок хорошо сложенную. Такую форму, будто Гошка все время в каждой руке по стакану или подзорной трубе держит. Держит и не выпускает. Да после таких «трудовых будней» поездка в спортивный лагерь, куда Гошке, как выдающемуся спортсмену, каждое лето на месяц ездить положено было, просто выездом на расслабляющий курорт казалась. Три тренировки в день? Кросс десять километров раз в неделю? Силовые каждый третий? Да ну, ерунда! Это же не труд, это же просто праздник какой-то! Но папа Гошкин, человек суровый и его же, Гошку, учивший, что все начатое нужно делать хорошо и доводить до конца, в некоторые годы Гошку в лагерь не отпускал и, почитай, до самого конца августа в нем трудовые навыки и любовь к тяжелому физическому труду воспитывал.

Вот таким вот, ко всем тяготам армейской жизни и лишениям строевой службы хорошо подготовленным, прибыл Гошка в тот штаб. И никакими его по большому счету трудностями напугать нельзя было. Ни поездкой за тремя тоннами рассыпного цемента, который пятилитровым ведром из огроменной кучи зачерпывать нужно было и в кузов грузовика переносить.