|
Настолько ядовитая, что если ее всего-навсего грамм двести взять, так на всех отравленных во всех книжках Шекспира по четыре раза хватит. А еще и жгучая, зараза такая. Очень сильно жгучая. Ну не зря же от негашеной извести произошла. Ее раствором, не сильно-то и насыщенным, товарищи военные свои личные униформы обычно подписывали. Чаще головные уборы, потому как фуражку или панаму с шапкой потерять или с кем по ошибке перепутать завсегда проще, чем, допустим, те же трусы или портянки профукать. Вот и выводили бойцы спичинкой, в растворе этой самой хлорки смоченной, фамилиё свое с инициалами, иногда, если время и фантазия были, еще и номер роты приписывая. И хорошая такая надпись буковками, навечно в ткани вытравленными, получалась. И уже дальше, за целую Вечность, ни одна стирка и ни один природный катаклизм эти буквы уже стереть не смогли бы. На пирамидах египетских иероглифы со временем от непогоды поистираются, а эти «Иванов Д. И. 3-я рота», на внутреннем кармане кителя или подкладке шинели кривыми буквами выведенные, до будущих археологов в целостности и сохранности доберутся.
Ну а будучи в сырую воду брошенной, эта дико ядовитая субстанция микробов губила направо и налево, не сильно-то разбираясь, кто из них к какому классу принадлежит и какой вред, а может, даже и пользу они здоровью человеческому причинить могут. И становилась эта водичка после того, как в нее долю маленькую хлоркиного раствора добавили, лишь мертвыми микробами наполненной и странным запахом химической свежести попахивающей. Стерильной, одним словом, водичка становилась. Попади несколько тонн этой химической прелести, скажем, пару-тройку миллиардов лет назад в Мировой океан, так, почитай, и цивилизации сегодня никакой не случилось бы. Померли бы все водные жители, из которых потом наши обезьяньи предки произошли. И сине-зеленые Proterocladus antiquus, из которых потом на суше елки с яблонями произошли, тоже на корню повымирали бы и попыток на прибрежные камешки выползти сделать ну никак не смогли бы. И стояла бы наша Земля-матушка, хоть и голубым шариком из космоса представляющейся, но голенькой совершенно, лишь стерильно чистой водичкой о пустынные берега прибоем на ветру пошлепывая. А на дне трилобиты и бактерии всяческие, много лет назад от хлорки померев, лежали бы и потихоньку каменели бы. Вот какая это удивительная штука, друзья мои. Пострашнее атомной бомбы будет! Но, однако же, если ее, хлорку эту, правильно и в нужных дозах применять, то польза от нее тоже совершенно замечательная имеется. Ежели ее в нужном количестве, в таблетки заблаговременно спрессованную, в те самые фильтрационные баки уложить, то станет она воду, к вящему народному удовольствию в бассейн поступающую, от микробов освобождать, тем самым купающимся риски всякой заразы во время водных процедур подхватить практически до нуля снижая. И станет тогда всякий, кто в бассейн за здоровьем пришел, действительно здоровеньким, розовеньким и свежевыстиранным постельным бельем пахнущий. Замечательная, одним словом, хлорка, ежели к ней с толком подходить. Ну, вот как раз про нее-то, родимую, хотя и сильно человечеству опасную, Гошка, от томных дрем неожиданно нахлынувшим приливом ответственности оторванный, и вспомнил. «Это что же получается, – подумал он, – никто ядовитой химии для очистки воды в нужные места, получается, так и не добавил?» «Это же получатся, – еще раз подумал он, – завтра поутру генералы и всякие другие полковники в воду, полную живых микробов, нырять станут?!» Непорядок же! Как есть непорядок. Потому как живые микробы до генеральского здоровья очень охочи, и, будучи в приподнятом настроении, такие микробы генерала какого, если он вдруг здоровьем не сильно блещет, до состояния «не очень живой» очень быстро довести могут. Потому поднимайся, дорогой рядовой Гошка, и как бы оно противоестественно ни было, завершай прием пищи и дуй ядовитые таблетки для общечеловеческого блага в фильтрационные баки загружать. |
