|
Князья? Все подобострастно подчинятся твоему мечу — мечу полководца! Обдумай, Георгий. Ты ведь знаешь, церковь против тебя, помощи неоткуда ждать. Да и, как уже писал, воевать не с кем. Видишь, как я доверяю Великому Моурави… да, Великому! Ты можешь погубить меня: стоит только отправить мое послание шаху Аббасу или… хотя бы Зурабу Эристави. Кстати о коршуне. Захочешь, выдам тебе… Все действия его как будто верны и полезны царству, но ты убедил меня, и я не доверяю честолюбцу, мечтающему воцариться над горцами. Безумец уверен, что я позволю ему придавить горскими цаги корону Картли. Как уже через Хорешани тебе обещал: если изменит, отплачу! До конца сокращенных дней запомнит, что со «змеиным» князем шутить опасно: может ужалить смертельно.
Итак, Георгий, жду твоего согласия. Руку приложил Шадиман, владетельный князь Сабаратиано. Не нужно быть смиренным! XIV круг хроникона, год 325» Свернув свиток и запечатав его голубым воском, Шадиман накинул темный плащ, прикрыл резную дверь, выходящую на балкон, погасил светильник и вместе с чубукчи спустился по лестнице и исчез в ночной мгле… Если бы семь тигров ворвались в маленький домик смотрителя царских конюшен, и тогда не так бы поразился Арчил. Растерянно оглянувшись на всемогущего князя Шадимана, он неловко опрокинул табурет и несмело попросил князя удостоить его честью и присесть на тахту, с которой спокойно приподнялся Папуна. — Сам же просил тайно послание передать, — засмеялся Шадиман, — а сейчас смотришь, словно увидел на мне куладжу цвета сгнившей груши, отороченную мехом, похожим на крапиву. Э-э, веселый азнаур Папуна! Я готов поклясться, что болезнь твоя прибыльна Георгию Саакадзе: много полезного увидел здесь! — Для тебя, князь Шадиман, мало. — Это ты к чему? — К твоей дружбе с черными бесхвостыми чертями. И еще знай: шакал ястребу не спутник. — Ты слишком откровенен. Не опасно ли? — Э, князь, я больше всего опасаюсь попасть в гости к дураку, остальное на земле бог устроил все по своему нраву. Шадиман, искренне смеясь, отстегнул цепочку и сбросил алтабасовый плащ на чучело джейрана, стоящее в углу. Заметив неодобрительную ужимку Арчила, хмуро отошедшего к окну, Папуна сказал: — О-о, Арчил! Так ты принимаешь умнейшего из умнейших? Где то вино, за которым я сегодня гонял конюха в «Золотой верблюд»? Шадиман сам не знал, почему охотно восседал на поданной ему подушке, почему выпил с Папуна, почему, несмотря на колючий язык азнаура, от души был доволен веселой беседой, и вдруг спросил: — Скажи, азнаур, не хочешь ли при царе Симоне должность занять? — О-э! Князь, разве у меня, подобно Арчилу, лошадиные зубы? — При чем тут зубы? — При многом, князь! Вот мой Арчил пятого царя дожевывает — и ни разу не пожаловался на боль в животе! Шадиман чуть не задохнулся от нахлынувшего смеха. Чубукчи опасливо оглянулся на дверь: не хватает кому-нибудь обнаружить здесь князя. А Шадиман, словно вырвавшийся на свободу пленник, смеялся и потягивал вино из фаянсовой чаши, подарка Гассана, от которого Папуна узнавал немало полезного. — Где, Арчил, такое вино достал? — Светлый князь, разве посмеет хоть один духанщик прислать азнауру Папуна плохое вино? — Не посмеет — из опасения, что, когда Саакадзе вернется, я воспользуюсь старыми клещами новой власти и оторву дерзкому винодателю голову. — А ты думаешь, Саакадзе вернется? — Князь князей, скука — лучший погонщик. Одного пастуха спросил другой: «Почему опять пасешь стадо на болотистом лугу? Или мало овец у тебя затянула тина? Почему недоволен вон тем лугом? Разве там не сочная трава? Или богом не поставлено там дерево с широкой тенью для отдыха пастухов? Или не там протекает прохладный горный ручей?» Почесал пастух за ухом и такое ответил: «Может, ты и прав, друг, только нет ничего страшнее скуки. |
