|
Сам знаешь, какой шум подымается, когда тина засасывает овцу. Ты бежишь, за тобою другие бегут, я вокруг красный бегаю, воплю: «Помогите! Помогите!» А сам радуюсь, что время тоже бежит. Смотрю на солнце: что сегодня с ним? Как пастух, среди облачков-овец вертится. Овца уже по шею в тине. «Держи! Тяни! Тащи!» Кровь у нас — как смола кипит. «Мэ-э-к!» — вопит овца. А если удастся овцу спасти, всем тогда удовольствие! «Мэ-э-к!» — благодарит овца. И мы смеемся, хлопаем по спине друг друга: «Молодец, Беруа! Молодец, Дугаба! Победу надо отпраздновать!» Тут глиняный кувшин с вином, что для прохлады у реки зарыт, сам сразу на траву выскочит. Чашу каждый подставляет, чурек уже разломан, откуда-то появились сыр, зелень! «Будь здоров! Будь здоров! Мравалжамиер!..» Э-хе-хе… Смотрю на луну — что сегодня с нею? Как чаша, в вине тонет… Э-э, всем тогда жаль, что время уже стада домой гнать».
— О-хо-хо-хо! — заливисто хохотал Шадиман, прикладывая шелковый платок к губам, как бы стараясь приглушить слишком откровенный смех. Папуна, вновь наполнив его чашу вином, миролюбиво продолжал: — Видишь, князь, и от скуки есть лекарство. Будь здоров, царедворец Шадиман Бараташвили! — Папуна поднял чашу, осушил и потряс над головой. Хотя у тебя и у Саакадзе разные мысли об овцах, но скучает мой «барс», когда долго о тебе не слышит, потому и гонит своих овец ближе к княжеским рубежам. — Не надеется ли, что я наконец образумлюсь и помогу ему вытащить овец из болота? Скажи «барсу»: напрасно рассчитывает, — помогу тине поглубже засосать. — Тоже так думаю. — А не думаешь ли, что и метехское болото опасно для лазутчиков? — Если бы сведения возили в хурджини и мне бы пришлось нагрузить караван, тогда, конечно, опасался б, а раз все укладывается в голове, то я все равно что голый, — а голые все одинаковые. Вот вчера решил в Куре выкупаться; только разделся — вижу, один голый свой тройной живот на солнце сушит. «Э-э, кричу, почему жиром небо смазываешь?» — «Как смеешь, — в ответ рычит хозяин живота, — со мною шутить! Я князь при царе Симоне!» — «Очень прошу прощения! — в ответ рычу я. — Не узнал. До сегодняшнего утра думал: у князя на животе фамильное знамя выжжено, а на… скажем, спине — собственное имя!» Так почему-то рассвирепел мой сосед по воде, что чуть без шарвари не убежал, в одной папахе. Простудиться мог. Хорошо, телохранитель со скалы спрыгнул и на ходу князю шарвари натянул. Снова рассеялись тучи на челе Шадимана, и он небрежно заложил шелковый платок за пояс. Даже Арчил чуть улыбнулся. — Знаешь, азнаур, ты и голый не пропадешь. Почему Моурави не посылает тебя послом к султану? Наверно, вытянул бы у него даже… скажем, Золотой рог? — Может, и послал бы, но я уже «львом Ирана» объелся. — Выходит, боишься, что султан так же обманет? — Иначе не сумеет — дышит Босфором! А там обман — как дельфин: с виду невинный, а зубы — пила. — Никогда не одаривал дельфинов своим вниманием. — Большое упущение, князь, при твоем уме непростительно. Сам посуди: ты стремишься к славе, тебе добрая судьба посылает вместо достойного противника — труса; ты алчешь величия — тебе подсовывают царя; ты жаждешь правды — тебе предлагают монаха! — Ты, азнаур, опасный человек. — Мог быть опасным, но, увы мне, выслушай мой совет: созерцать лучше хвостатого, чем бесхвостого ставленника шаха, народ смеется: «Какой веселый Папуна, сколько лет не надоест ему говорить о царях!» — Обещаю тебе, азнаур, к своему столетию вспомнить твой совет. |
